Читаем Дракоморте [СИ] полностью

Ошейник — очень просторный, сейчас он не касается кожи, но острые шипы в его передней части направлены в горло. Попробуй перекинуться, дракон, и просто истечёшь кровью. Может быть, спустя некоторое время тебе это покажется лучшим выходом. Они, верно, не знают, что сейчас золотой дракон не может сменить ипостась. Но какая разница, почему не может — лес ли его подавляет, ошейник ли с шипами, итог один.

Жрецы всерьёз угрожают убить того, кого недавно называли другом? Да что с ними произошло?

Кто-то, мелко посмеиваясь, пронёсся из угла в угол за головой дракона и, судя по звуку, стал быстро, один за другим открывать деревянные ящики. Что-то посыпалось, звякнула железка.

С чего жрецы взяли, что могут бить дракона по голове, сажать его в клетки и приковывать к столам под распырками? Это что ещё, нахрен, такое?

Изголовье — или как ещё назвать то место, где оказалась голова дракона, — было приподнято, так что он не видел, кто там шуршит шагами позади, а наблюдал в основном собственные рёбра. Видел, как они расходятся от тяжёлого дыхания и тут же опадают снова, видел, как биение сердца отдаётся истошной пульсацией артерии в районе желудка.

Тот, кто носился позади, возбуждённо дыша и бренча железками, тоже это видел — свет позади дракона то и дело заслоняла тень чьей-то головы — и похрюкивал-постанывал от смеха.

Возможно, он думал, что дракон так тяжело дышит от смертельного испуга, но Илидор совсем не чувствовал страха. Он не пытался в подробностях представить всё, что с ним могут сделать в этом месте, не перебирал все возможности, которые есть у живого существа, которое хочет причинять боль другому существу, беспомощному перед ним. Ещё в детстве, попадая в большие или малые машинные, дракон приучился не засорять свой разум ожиданием боли — он быстро обнаружил, что это лишь без толку выматывает и делает боль ещё гаже, когда она приходит, что страх перед болью забирает силы, которые пригодятся, чтобы её пережить.

Но нет, сейчас Илидор не боялся, хотя и очень остро ощущал свою ничейность, одиночество, беспомощность — но не чувствовал отчаяния от своей беспомощности. Единственное, что распирало грудь, сбивало дыхание, люто колотилось в сердце Илидора — гнев. Гнев и все похожие чувства, которыми он пузырится, когда колотится в груди.

Злость на того, кто посмел протянуть свои ёрпыльные руки к золотому дракону.

Ненависть к тем, кто ответил низостью и предательством на его дружбу и верность, кто приблизил к себе золотого дракона, чтобы использовать его, чтобы показать ему ещё понятней, ещё обидней, чем когда бы то ни было прежде: золотой дракон — ничей, он настолько ничей, что какой-то придурочный любитель тыкать железками в людей может привязать его к холодному столу, и этому совсем никто не помешает, никто не придёт сюда и не спросит: эй, вы в своём ли уме?

Ярость из-за того, что люди, которые собирались выжигать тьму и мрак, сами же их несут, и никто не придёт сюда, чтобы… нет, не восстановить справедливость, уж какая тут справедливость — но совершить возмездие, уравновесить зло, творимое под личиной благости. Чушь это всё, будто нельзя отвечать злом на зло. Чем ещё на него отвечать, чем его уравновешивать, если добро никогда и ничего не побеждает? Ведь добро ни с чем и не сражается. Ему нечем.

Гнев колотился в горле дракона, гнев жёг кровь, пульсировал в ушах, сводил судорогами ноги, зажигал лютое рыжее пламя в золотых глазах и наверняка собирал грозовые тучи под крыльями — их просто не было видно, потому что Илидор лежал на спине.

Сзади-сверху грюкнуло, стукнуло. Торжественно выехала и нависла над Илидором утыканная колышками панель.

Негодование дракона перешло в безмолвное бешенство.

Кто бы мог подумать, что после того как ему удалось победить самый древний, самый обезоруживающий страх драконов — живые гномские машины, после того как Илидор сумел побороть этот ужас и даже подчинить некоторые машины себе, после того как он сделался предводителем целой маленькой армии живых гномских машин — что он снова вернётся в самое начало пути и окажется совершенно, вдрызг бессилен перед самой обычной, простецкой, примитивной машиной? Перед жалким бездушным куском металла, перед грудой ремешков, рычажков и шестерней!

Дракон до хруста стиснул зубы. Оказывается, наделённый разумом враг может быть не так опасен, как враг безмозглый. Безмозглого врага невозможно подчинить, перехитрить, задавить своей волей или характером, его не на что вдохновлять, нельзя запугать или заставить передумать. В голове безмозглого врага не предусмотрено таких мест, где могли бы жить характер, воля, страх, вдохновение, к которым можно обратиться, — нет, в скудных мозгах умещаются только задача и тупая уверенность, движущая мощь. И этому ничего нельзя противопоставить, если только у тебя нет сил просто раздавить эту бездумную мощь — столь же прямолинейно и без затей.

— Где сейчас эльф? Он где-то рядом? Говори!

Голос был настолько искажён нетерпением и возбуждением, что Илидор не сразу понял, кому принадлежит этот густой бас.