— Прежде чем мы начнем, — сказал он, доставая какие-то бумаги из приставного стола, — мы должны соблюсти одно важное юридическое условие. Вам нужно подписать эти бумаги. В них говорится, по существу, что ни при каких обстоятельствах вы не будете обсуждать, сообщать или комментировать ничто из того, что услышите здесь. Я решил вручить вам этот документ лично, чтобы подчеркнуть, насколько серьезно отношусь к этому вопросу. Если вы будете следовать этим правилам, вам будет совершенно не о чем беспокоиться. Этот документ никоим образом не скажется на вашей жизни. Но, боюсь, мы сможем продолжить не раньше, чем вы его подпишете.

Я подписала все бумаги, не читая. У меня не было выбора, к тому же в то время я и не думала разглашать никакие его секреты.

Вполне возможно, что это соглашение до сих пор обязывает меня соблюдать конфиденциальность. На сегодня в ходе изучения архива Бивела мне еще не попадался этот документ. Адвокат по наследству сказал мне, что юридическая фирма, получавшая оплату в те годы, больше не существует. И дальше этого я не стала ничего выяснять.

— Теперь вы прочитали эту книгу. Не стоит обсуждать ее. Я знаю, что вы сумели понять, просто посетив мое рабочее место, что я серьезный бизнесмен. Мы, конечно, поговорим об этом подробнее. Но я уверен, вы теперь видите, как оправдан мой гнев и как быстро мы должны работать. Вопросы.

— Никаких.

Я поняла, что было бы неумно задать хотя бы один из бессчетных вопросов о связи романа Ваннера с реальной жизнью Бивела.

— Хорошо. Вот как мы сделаем. Я буду вам просто рассказывать свою историю, как получится. Вы будете ее записывать и, по мере необходимости, перестраивать предложения, чтобы было складно. Устранять повторы и противоречия. Выстраивать события в прямой последовательности (вы же знаете, как в разговоре человек перескакивает с одного на другое). Следить, чтобы среднему читателю ничто не показалось слишком резким или размытым. Возможно, добавлять местами красноречия. Знаете, все эти доработки. Просто чтобы гладко читалось. За мной, естественно, история, но все мелочи и лоск будут за вами.

— Конечно.

Соглашаясь на эту работу, я не рассчитывала, что мне придется править его стиль и фактически писать за него книгу. Но решила, что все прояснится по ходу дела.

— Я также полагаюсь на вашу… женственность в эпизодах, касающихся миссис Бивел.

Я кивнула, не вполне понимая, чего от меня ожидают.

— И, раз уж я упомянул жену, есть один наиважнейший вопрос, касающийся романа, который вы прочитали. Вы всегда должны помнить об этом. Как я уже говорил, моя жена никогда не страдала никаким психическим расстройством. Милдред была безмятежной женщиной с ясным умом. Как можно было вот так опорочить кого-то настолько доброго и беззащитного? Это как высмеять ребенка. — Он выдержал паузу и поднял взгляд в угол, где стена сходилась с потолком, а потом посмотрел на свои руки. — И как можно было намекать, что я хоть в малейшей степени несу ответственность за ее смерть? Как смел этот писака даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы напечатать, что я мог подвергать ее какому-то безумному медицинскому эксперименту? Вы должны понимать, насколько мне невыносимо существование этой байки. — Его взгляд обратился на меня, чтобы сказанное хорошенько отложилось у меня в уме. — Она действительно умерла в швейцарском санатории. Но я потерял ее из-за рака.

— Я так сочувствую.

Он поднял ладонь в знак молчания.

— Это лишнее. За работу.

— Сэр, если вам все равно, я бы лучше сидела там, на том диване. Мне не понадобится машинка. Я буду стенографировать и перепишу все позже.

Такого он не ожидал.

— Я думаю, что разговору, как вы это обозначили, пойдет на пользу не слишком официальная атмосфера, — сказала я.

Вдумчивая пауза.

— Ну хорошо. Если так вам будет удобнее. — Он указал на диван и уселся в кресло напротив. — Давайте начнем.

3

Когда я выходила из дома Бивела, дворецкий вручил мне конверт и сказал, что это моя первая недельная зарплата, авансом, вместе с деньгами на предварительные расходы. Возможно, мне понадобится новая пишущая машинка и канцелярские принадлежности. А возможно, не помешает новая одежда? Помню, как он смаковал свою бестактную тактичность при словах об одежде.

Я перешла Пятую авеню и присела на тихую скамейку в парке, чтобы проверить содержимое конверта.

Мое воспитание приучило меня считать деньги чем-то грязным. Физическая грязь засаленных, мятых бумажек по доллару и пять, с которыми я обычно имела дело, указывала на грязь моральную, поскольку купюры буквально были «запятнаны по́том эксплуатируемых масс». Со временем, когда я высвободилась из-под отцовских догм, нравственное отторжение сменилось безразличием. Я больше ничего не думаю ни за, ни против денег в их физическом проявлении — я вижу в них не более чем материальное средство, позволяющее нам осуществлять коммерческие операции.