Читаем Доверие полностью

Она стала встречаться с молодым человеком по имени Маттиа. Ее брату с сестрой это не нравилось — Маттиа был анархистом, и меньше всего им в Америке хотелось попасть в неприятности. Я могу только догадываться, как все случилось (я выяснила это почти случайно и далеко не сразу сложила цельную картину), но довольно скоро мама влюбилась в лучшего друга Маттиа, тоже анархиста, с которым он пересек Атлантику и преодолевал тяготы жизни в Нью-Йорке.

Дальше она забеременела мной и стала жить с отцом. Маттиа куда-то исчез; мои дядя с двоюродной тетей перебрались на Средний Запад. Вероятно, мама, как и ее родные, не была в восторге от того, что отец отказался поддержать буржуазный институт брака. И все же, я думаю, родителям жилось хорошо. Отец всегда заявлял, что никого не знал счастливее. Возможно, так оно и было. Большинство моих воспоминаний, даже если не все они подлинны, рисуют веселую жизнь. Когда мы с мамой оставались вдвоем, она говорила со мной по-итальянски. Я забыла большинство слов, а вместе с ними и звук ее голоса.

Она умерла, как издревле умирало множество женщин, — в родах. Младенец, мальчик, родился мертвым.

Мне было семь, и на меня навалилась страшная грусть. Несколько месяцев кряду меня мучила сокрушительная, чисто детская тоска по дому.

Затрудняюсь сказать, чем я занимала свое время. В тот год я просто перестала ходить в школу. Целыми днями я слонялась по району. Играла в шашки с отцом. Помогала ему за печатным станком. В какой-то момент я открыла для себя филиал Бруклинской публичной библиотеки на Клинтон-стрит. Сейчас уже не установишь, когда именно я сделалась постоянной читательницей, но, по всей вероятности, лет с девяти-десяти я просиживала в читальном зале до самого вечера, обложившись книгами. Моей страстью стали детективы. Для начала Конан Дойл, С. С. Ван Дайн и Агата Кристи. Их книги (вместе с приветливой библиотекаршей) привели меня к другим. Дороти Сэйерс, Кэролайн Уэллс, Мэри Райнхарт, Марджери Аллингем. Большую часть моей юности эти женщины заботились обо мне вместо мамы.

В их романах мне импонировала идея порядка. Начиналось все с преступления и хаоса. Даже здравый смысл подвергался проверке на прочность — герои, их действия и мотивы не укладывались у меня в голове. Но после недолгого главенства беззакония и смятения всегда торжествовали порядок и гармония. Все прояснялось, все объяснялось, и ничто больше не угрожало миру. Бальзам на душу. И что, пожалуй, еще важнее, эти женщины показывали мне, что я не обязана соответствовать стереотипным представлениям о роли женщины в обществе. В их историях было нечто большее, чем любовь и домашний уют. Там было насилие — насилие, которое они держали под контролем. Эти писательницы показывали мне своим примером, что я могу написать что-то опасное. Они показывали мне, что я не заслужу награды, если буду правильной или паинькой: читательские ожидания и требования следовало обманывать или игнорировать. Именно эти писательницы пробудили во мне желание стать писательницей.

Надо признать, что свои писательские навыки я начала оттачивать с пересказа их книг. За обедом я могла изложить отцу целую книгу, сдабривая ее собственными домыслами и прогнозами. Он завороженно следил за всеми сюжетными поворотами, а я училась уводить его по ложному следу и гоняться за призраками, чтобы под конец огорошить неожиданной развязкой. Он бывал так захвачен, что забывал про еду. «Глянь! Еда-то моя! Опять холодная! Все из-за тебя», — часто говорил он, подтрунивая надо мной, и мы оба смеялись.

В конце концов, прямо как в детективных романах, что я читала в библиотеке, безотрадное существование после маминой смерти сменилось новым порядком, со своей логикой и ритуалами. Этот новый режим (за неимением лучшего слова) возник из нужды.

Отец никогда не занимался никакими домашними делами, не считая готовки своих «фирменных блюд», что создавало чрезвычайные объемы работы для остальных членов семейства. Его печатный станок стоял в средней комнате нашей сквозной квартирки, и вскоре границы между его работой и нашей семейной жизнью — между ванной и кухней, едой и отбросами, чистым и грязным — поблекли и растворились. Поддерживать порядок пришлось мне. В восемь лет я уже тянула на себе все домашнее хозяйство. Если я не стирала простыни, они оставались нестираными; если я не подметала, пол зарастал грязью; если я оставляла посуду в раковине, туда могли вселиться тараканы; если я уходила, не убрав отцовские инструменты и расходные материалы, по всем стенам, кроватям и одежде расползались, точно заразный грибок, чернильные пятна.

После маминой смерти я естественным образом вошла в эту новую роль без всякого опыта, импровизируя по ходу дела. Я стала хозяйкой в доме. Отец, убежденный анархист, не видел ничего плохого в детском труде для поддержания гендерного статус-кво.