Читаем Доверие полностью

Но больше всего он ненавидел финансовый капитал, усматривая в нем источник всякой социальной несправедливости. Всякий раз, как мы с ним прогуливались вдоль реки, он указывал на нижний Манхэттен, очерчивая пальцем линию горизонта, и объяснял, что ничего этого на самом деле нет. Он говорил, что это мираж. Несмотря на все эти высотные здания — всю эту сталь и бетон, — Уолл-стрит, по его словам, была фикцией. Я слышала эту речь множество раз и знала наизусть все главные фразы, основные мотивы, крещендо и каденции, а также гранд-финал.

— Деньги. Что такое деньги? Чисто условный эквивалент предметов потребления. — Сумрачный кивок, насупленные брови, вздох. — Я не люблю марксистов, ты это знаешь. Их государство и их диктатуру. То, как они говорят, словно кладут кирпичи, низводя слово к одному-единственному значению. Как в религии. Нет, не люблю я марксистов. Но Маркс, — снова это лицо, словно от созерцания чего-то мучительно-прекрасного, — он был прав на этот счет. Деньги — это условный предмет потребления. Деньги не съешь, не наденешь, но они представляют собой всю еду и одежду в мире. Вот почему это фикция. И это делает их мерой, какой мы меряем все прочие предметы потребления. Что это значит? Это значит, что деньги стали универсальным товаром. Но запомни: деньги — это фикция; чисто условный эквивалент, так? И это вдвойне верно для финансового капитала. Акции, облигации, ценные бумаги. Думаешь, хоть что-то из того, что покупают и продают бандиты по ту сторону реки, представляет какую-то реальную, конкретную ценность? Нет. Ничего подобного. Акции, облигации и вся эта туфта — это лишь претензии на будущую ценность. Поэтому, если деньги — фикция, финансовый капитал — это фикция фикции. Вот чем торгуют все эти преступники — сплошной фикцией.

В подростковые годы мной овладело странное побуждение и никак не отпускало, пока я не стала совсем взрослой, — неодолимое желание вызывать у отца те же реакции, которые пугали меня в детстве. Как только он разражался очередной тирадой, ему нельзя было перечить. Его не заботило, что он мог ошибаться; ему не было дела до других точек зрения; он редко признавал, что какой-то вопрос может иметь несколько точек зрения. В обычных разногласиях и расхождениях, неизбежных во всяком живом обмене идеями, он видел личное оскорбление. Он высказывал не аргументы, которые можно оспорить; он излагал факты. Пусть он и считал себя анархистом, в этом отношении он был диктатором — он не терпел инакомыслия в том, что касалось его убеждений, которые он приравнивал к математическим законам. Стоило поставить под сомнение любой из этих принципов, как отец выходил из себя. Если же я давала ему отпор, он замыкался в упрямом молчании — таков был его окончательный и неоспоримый аргумент. Отчасти потому, что со временем его возмущение стало не столько пугать меня, сколько удручать, отчасти потому, что это было игрой в бунтарство, одно время я повадилась провоцировать его. Я не всегда делала это нарочно (иногда я сама не замечала, как ввязывалась в перепалку) и, случалось, позволяла себе лишнее, но иногда ничего не могла с собой поделать. Я должна была ответить ему, даже если это значило, что несколько дней мне придется терпеть его холодную враждебность.

— Но если они торгуют фикцией, какие же они преступники? Раз фикция — это выдумка, она безобидна, — вот так я и перечила ему, лишь бы позлить, иногда для большего эффекта добавляя риторический вопрос: — Разве не видишь противоречия?

— Фикция безобидна? А как же религия? Фикция безобидна? А как же угнетаемые массы, довольные своей долей, потому что свыклись с ложью, изливаемой на них? Вся история — сплошная фикция, фикция с армией. А реальность? Реальность — это фикция с неограниченным бюджетом. Вот так-то. А чем финансируется реальность? Очередной фикцией — деньгами. Деньги — корень всего этого. Иллюзия, которую мы договорились признавать. Единогласно. Мы можем расходиться по другим вопросам вроде религиозных или политических взглядов, но мы все признаем денежную фикцию, позволяя этой абстракции представлять собой конкретные товары. Любые товары. Это все у Маркса — почитай сама. Он говорит, что деньги — это не какая-то вещь. Это потенциально все вещи. И поэтому они не привязаны ни к одной вещи.

— Погоди. Я что-то запуталась. Деньги — это все вещи или ни одна? Потому что, если…

— Вот, — повышал он голос, — вот почему деньги ничего не говорят о людях, у которых они есть. Ничего. Деньги ничего не говорят о своем владельце. В отличие от, я не знаю, таланта, который определяет человека. Отношение денег к индивидууму совершенно случайно.

— А какая собственность или индивидуальное качество для тебя не случайны? Где ты проводишь черту? Или Маркс? Допустим, что у меня есть какой-то талант. Допустим, я одаренная скрипачка. Ты мог бы сказать, что моя музыкальная одаренность определяет меня, поскольку она у меня с рождения. Но разве мое рождение — не чисто случайное следствие вашего с мамой знакомства? Что в этом такого особенного?