Читаем Доверие полностью

Немало было пересудов о моей способности «летать вслепую» в тех ситуациях, когда лента не поспевала за объемом биржевых торгов. На протяжении моей карьеры мне всегда помогала интуиция, в значительной мере создавшая мне репутацию. Но чтобы быть неизменно успешным, инвестор должен следовать правилам. Сочетание научного подхода и обработки огромных объемов информации с моей интуицией — вот источник моего превосходства, результаты которого столь часто приписывались «волхвованию». Именно эта уникальная комбинация инстинкта и методичности всегда позволяла мне опережать бегущую ленту. Даже в эти более спокойные времена, сдерживаемые удушающим законодательством, я по-прежнему процветаю благодаря этой моей формуле. Но о своих текущих достижениях я поведаю в заключительной главе этой книги.

СУДЬБА ПРЕДАННАЯ

Рынок всегда прав. Неправы те, кто пытается его контролировать. Однако во второй половине 1920-х, на пике заслуженного и законного успеха Америки, на сцену вырвались две неразумные силы именно с таким намерением. С одной стороны, спекулянты-однодневки и аферисты, стремившиеся побыстрее урвать доллар, безрассудно взвинчивая цены на заемные деньги. С другой — неуклюжая машина Федеральной резервной системы, безнадежно пытавшаяся обуздать этих игроков с помощью искусственных, непродуманных и несвоевременных мер, которые только вредили законным инвесторам. Вместе эти алчные любители и неуклюжие бюрократы сумели в итоге разрушить процветающий рынок.

События, приведшие к крушению 1929 года, были не чем иным, как извращением всего, что составляло величие предшествовавших лет. Гибкий кредит, высокая занятость и обильные поставки новых товаров были неразрывно связаны между собой. Воодушевленные стабильными зарплатами и изобилием первой половины десятилетия, люди перестали бояться жить в долг и начали покупать автомобили и бытовую технику в рассрочку. Порождаемое этим сверхрасширение кредита никого не останавливало.

Рабочие стали потребителями. А потребители довольно скоро стали «вкладчиками». Поскольку жизнь в долг уже не несла на себе клейма, как когда-то, массы принялись уверенно играть на деньги, которые в действительности им не принадлежали. Эти новые дельцы не владели ценными бумагами, на которые делали ставки. Основная часть их торговли осуществлялась за счет маржи, через кредиты до востребования. При низких переучетных ставках недобросовестные кредиторы заманивали население дешевыми деньгами. Люди, отродясь не видевшие биржевого счетчика до 1924 года, в одночасье стали финансовыми экспертами. Казалось, нет ничего проще, чем «взять и разбогатеть». Никого не волновало, что эта безрассудная азартная игра подрывает самые основы нашего с трудом достигнутого процветания.

Игра на бирже сделалась любимым домашним спортом американцев. Безрассудные спекуляции с привлечением заемных средств манили бессчетные массы мелкой сошки с большими амбициями, неизменно самых безответственных игроков на рынке. Миллионеры-нувориши дурачили себя, веря, что «поймали удачу за хвост» и могут наживаться на воздухе до бесконечности. Шайки разболтанных парвеню, оголтелых спекулянтов и всякого сброда, поощряемые недобросовестными крупье, мнили себя кузнецами своего успеха наподобие трудолюбивых бизнесменов.

Все играли в финансистов игрушечными деньгами. Даже женщины дорвались до рынка! Таблоиды давали «полезные советы» по вкладам вперемешку с выкройками для шитья, рецептами и сплетнями о новых голливудских сердцеедах. «Домашний журнал леди» публиковал передовицы из-под пера финансистов. Вдовы и поденщицы, модницы и матери семейств — все они «играли на бирже». И хотя большинство уважаемых брокерских контор придерживались строгой политики, запрещавшей обслуживать женщин, по всему Нью-Йорку появились женские торговые залы, а в небольших городах домохозяйки с «чуйкой» пренебрегали домашними обязанностями, чтобы следить за рынком в местном телеграфном центре, а вечером совершать сделки по телефону. В начале десятилетия женщины составляли всего 1,5 процента спекулянтов-дилетантов. К концу десятилетия их было уже 40 процентов. Возможно ли более явное предвестие катастрофы? Переход от коллективной иллюзии к истерии был лишь вопросом времени. Я понял, что долг велит мне сделать все возможное, чтобы исправить ситуацию.