Он продолжал спонсировать благотворительные фонды Хелен и регулярно отчислять пожертвования оркестрам, библиотекам и художественным объединениям. Благодаря пожертвованиям и стипендиям ее имя стало синонимом совершенства — для любого композитора или писателя быть «достойным Хелен» стало знаком чести, и это чрезвычайно льстило Бенджамину. Однако он свернул работу ее фондов в области исследований новых методов психиатрии. С этим миром он больше не хотел иметь ничего общего. И хотя он в итоге отказался от идеи выкупить «Фармацевтику Хабера», он оставил себе акции компании — его чувства и прежде никогда не влияли на его деловые решения, и этот случай не стал исключением. Несмотря на провал доктора Афтуса, Бенджамин по-прежнему считал «Хабер» прибыльным предприятием, и оно действительно приносило устойчивый и впечатляющий доход. Судорожная терапия проложила путь к тому, что через несколько лет получит известность как электросудорожная терапия. Но к тому времени Бенджамин полностью вывел «Хабер» из фармацевтики (и отказался от этого слова в названии своего бренда), чтобы сосредоточиться на промышленной химии и получении государственных контрактов в разных странах.

Даже если бы Бенджамин довольствовался консервативным управлением своими активами, его состояние все равно было бы сопоставимо с экономикой небольшой страны. Но в годы, последовавшие за смертью Хелен, его увлечение кровосмесительными генеалогиями денег — капитал, порождающий капитал, порождающий капитал, — осталось неизменным. Он был все тем же умелым инвестором и все так же время от времени проявлял творческий подход. Тем не менее, несмотря на неуклонный рост его портфеля, у всех складывалось впечатление, что он находится в явном упадке, что в его подходе было что-то устаревшее. Он и близко не мог подойти к маржам своих золотых дней. В конечном счете, как твердили все, при таких деньгах не требовалось особого таланта, чтобы делать деньги. Одни считали, что он не мог приспособиться к новой политической реальности. Другие полагали, что он так и не оправился от потери жены. Многие говорили, что он просто постарел. Но большинство сходилось во мнении: он утратил чутье. Его мистическая аура померкла. Не стало того гения, который находил обогащение там, где другие находили разорение. Время Бенджамина Раска, судя по всему, подошло к концу.

Тем не менее он был все так же предан своему делу. И его поздние годы чем-то напоминали его ранние дни, когда он только начинал играть на бирже из родительского дома на Западной 17-й улице. Все, что он делал, — это работал и спал, часто в той же комнате. В развлечениях он не нуждался. Разговаривал лишь по необходимости. Друзей у него не было. Ничто его не отвлекало. Не считая скованности в движениях и легких недомоганий, имелось, пожалуй, лишь одно существенное различие между тем, кем он был и кем стал: если тот юноша верил, что пожертвует всем ради своего призвания, то этот пожилой человек был уверен, что честно дал жизни шанс.

МОЯ ЖИЗНЬ

Эндрю Бивел

Предисловие

Имя мое известно многим, дела — лишь некоторым, жизнь — отдельным лицам. Это никогда особо не заботило меня. Что важно, так это наши достижения, а не обсуждения нашей персоны. Однако, поскольку мое прошлое столь часто сплеталось с прошлым нашей страны, с некоторых пор пришел я к убеждению, что мне надлежит посвятить публику в рубежные моменты моей жизни.

Могу сказать со всей откровенностью, что пишу эти страницы не из страсти, столь обычной для людей моего возраста, поговорить о себе. В течение многих лет мне претили заявления любого рода. Это должно служить достаточным доказательством того, что я никогда не был склонен обсуждать на людях свои поступки. Большую часть жизни меня окружают сплетни. Я к ним привык и взял за правило никогда не опровергать никакие слухи и басни. Опровержение — это всегда форма подтверждения. Тем не менее признаюсь, что испытываю настойчивое желание обратиться к некоторым небылицам и отмести их, особенно после кончины Милдред, моей возлюбленной жены.

Столь многими своими достижениями я обязан присутствию в моей жизни Милдред, такому спокойному и надежному. Я вижу свой долг в том, чтобы память о ней не увяла и чтобы ее тихий нравственный пример не канул в Лету. С любовью я рисую здесь портрет жены, смирившись с тем, что он не сможет в полной мере передать ее достоинство, чистосердечие и грацию.

Есть и другая причина, побудившая меня собрать свои мысли и воспоминания в эту книгу. Вот уже около десятилетия наблюдаю я прискорбный упадок не только в деловой активности нашей страны, но и в духе ее народа. Там, где некогда обитали упорство и прозорливость, ныне бродят апатия и отчаяние. Там, где царила уверенность в себе, теперь ютится нищенская покорность. Рабочий человек низведен до попрошайки. Порочный круг сковал наших трудоспособных мужчин: они все больше полагаются на правительство, дабы облегчить невзгоды, вызываемые этим же правительством, не сознавая, что такая зависимость только утверждает их плачевное положение.