Читаем Дороги полностью

К сожалению, в лагере не задерживались и охранники, которые относились к нам по-человечески. Одним из таких немногих был «Тихий». Высокий, стройный и несколько сухощавый, он напоминал внешностью сельского учителя или агронома. Почти не повышал голоса при общении с нами, не бил пленных. На работу к нему в группу старались попасть все, но он набирал только постоянный состав. Он, пожалуй, единственный из охранников, о ком я и сейчас вспоминаю с уважением. Этого же прозвали «Собакой». Прозвали так за его жестокое, зверское отношение к пленным. При распределении на работы каждый старался не попасть под его конвоирование, как правило, кончавшееся жестоким избиением.

Утро в этот день было хмурым и морозным. На общем построении мысли уводили меня далеко от лагеря в родные края, в Москву. День рождения впервые без близких, вдали от Родины… Нашу группу строем повели в сторону канала. Путь проходил по дороге через небольшую деревню. Наши деревянные колодки гулко выстукивали дробь по мерзлой земле. И каждый раз, следуя этим маршрутом, при прохождении деревни наши конвоиры бранью и побоями заставляли нас ускорить шаг. А мы, вечно голодные, старались схватить с деревенской дороги либо огрызок яблока, либо окурок. Если немцы замечали это, то «счастливчика» заставляли тут же выбросить находку. Далее следовали пинки, побои, ругань и приказ бежать. Но вот уже вдали показался канал, на берегу которого стоят пустые вагонетки, ожидая нас. Конвоиры разводят для себя костры по краям строительной площадки. Нас же заставляют скинуть шине и, чтобы мы быстрее шевелились на морозе, быстрее работали. Впереди день тяжелой и изнурительной работы по загрузке и откате вагонеток с мерзлой породой и камнями на ветру и морозе. Использовали нас как рабов на строительстве дорог и укреплении канала. Но мне-то сегодня двадцать лет! Медленно тянется мой день. А мысли неотступно уносят меня на Родину…

Вдруг резкий удар палкой по спине. Немец увидел, что я задумался, напомнил мне о том, где я нахожусь. С Днем рождения! Темнеет. Заканчивается наш каторжный рабочий день. Нас ведут в лагерь. Еле-еле передвигаем ноги от слабости из-за постоянного недоедания. Сзади бьют немцы отставших ослабевших наших товарищей. Одного из них, бывшего школьного учителя, приходится нести на руках. Человек пять-шесть подхватывают его и, тяжело пошатываясь, несут в лагерь. Немцы, смеясь над нами, наблюдают это. Всех нас быстро пересчитали и загнали в бараки. Попав в тепло барака, мы сразу расслабились, усталость валит с ног. Кто-то сел на скамейку у печурки и заворожено глядит на багровое пламя в топке. Другие уже улеглись на дощатые нары. На улице совсем темно. А мои думы опять о доме и родных…

Вдруг в тамбуре застучали кованые сапоги. От удара ногой дверь резко распахнулась на пороге «Собака». Широко расставив ноги, держась руками за косяк, он мутным взглядом обводит барак. «Собака» сильно пьян. Предчувствуя что-то недоброе, мы замираем на своих местах, как на моментальном снимке. Мутный взгляд останавливается на мне… Вижу лютую злобу и ненависть в этом взгляде. «Собака», шатаясь, подошел к столу, сел на скамейку, не спуская с меня пьяных глаз. Резко, с неожиданным остервенением, ударил кулаком по столу и… истерично заплакал, упав на скрещенные руки. Я в недоумении наблюдал эту сцену, стоя у своих нар.

Несколько минут он истерично рыдал, затем резко выпрямился, и опять его багровое, залитое слезами лицо смотрело на меня. Вдруг он заскрежетал зубами и выдавил со злобой: «Du bist Moskauer!» И вновь кулаки обрушились на крышку стола. Немец встал из-за стола и, пьяно покачиваясь, вплотную подошел ко мне. Мы смотрели в упор друг на друга. «Собака» что-то говорил сквозь стиснутые зубы, глядя мне прямо в глаза. Потом он резко отшвырнул меня и выбежал на улицу. Все обитатели барака в недоумении наблюдали происходящее.