Читаем Дорога за горизонт полностью

Иван покосился на источник голоса. Справа, на песке возлегает гардемарин второго специального класса Воленька Игнациус. Голландка, вместо того, чтобы украшать торс гардемарина, снята и подсунута кулём под голову. Воленька с утра отряжён в команду для производства «работ по особому Минному комитету», а именно – фотографической съёмку минной постановки. Снимали и на видеокамеру на громоздкий, заряжаемый стеклянными пластинками фотоаппарат, с которым Воленька отлично умел обращаться. К тому же, в Морском училище он числился фельдфебелем роты, в которой состояли мальчики – так что и здесь, на практике, ему пришлось присматривать за необычными кадетами.

Чтобы не рисковать опытными «никоновскими» минами, которых имелось всего шесть штук, место выбрали недалеко от берега – там, где мелководье сменяет подходящая для минной постановки глубина. Длинная каменистая коса, та самая, на которую выскочил злосчастный «Дождь», прикрывало акваторию от волны из залива – иначе дорогущие мины могло унести в открытое море.

Никонов, смирившись с тем, что из-за «Дождя» отряду предстоит еще долго торчать на Транзунском рейде, договорился с училищным начальством, и теперь привлекал к работам гардемаринов с обсервационной лоханки. Так что училищные ялы-шестёрки с вымпелами Морского училища с утра нащупывали промерами кромку песчаной мели, за которой дно шло на глубину и обозначали её красными пробковыми буйками.

Промеры полагалось делать особым шестом, «намёткой» – крашеной футовыми отрезками в бело-красный цвет пятиметровой сосновой жердью, нижний конец которой снабжён двухдюймовой латунной трубкой для взятия проб грунта. Но гардемарины отлично обходились даже без этого нехитрого приспособления. С отмели доносились бодрые юношеские голоса:

– Капрочка, мон шер ами, извольте скинуть портки, сигать в воду и маячить!

Гардемарин Алёша Капнист[46], полуголый, в одних бязевых кальсонах, прыгал в воду и «маячил» – измерял глубину собственным телом, подавая результаты промера примерно так:

– Эй, на яле! Здесь по колено!

– Иди правее!

Через некоторое время:

– На яле! Здесь по пол-ляжки!

– Иди еще!

Наконец, раздается желательное:

– Эй, на катере! Здесь по брюхо!

С яла доносится насмешливое:

– Как вы полагаете, мон шер, брюхо нашего графочки соответствует трёхфутовой отметке?

– Нет – слышалось в ответ. – Мелковат. Пишем – «два фута и три четверти по намётке». Капочка, что встал, шагай дальше!

– Так что, Семёнов? В Египте, или где? – продолжал настаивать Воленька. – Рассказал бы, а то такая скука…

Иван перевернулся на живот.

– Отец сейчас в Александрии. Там у него знакомый, немецкий археолог – смотритель собрания тамошнего правителя.

– Хедива? – лениво осведомился Игнациус. – Это которому англичашки в запрошлый год помогли раздолбить мятежников? Вроде, «Сьюперб» с «Инвисиблем» по берегу главным калибром садили? Представляю, что осталось от этого «собрания» – после таких-то бомб…

– Да всё там цело. – отозвался Иван. – Видел я Александрию – ни одного разрушенного дома. А собрание вообще в подземелье дворца, я сам там был.

В подземелье? Настоящем? – завистливо ахнул Воленька. – А мумии видел? Высушенные, про которые в учебнике?

– А я слышал забавную историю о мумиях. – встрял в разговор Георгий. Второй сын Государя Императора Всероссийского валялся на песке полуголый, подстелив под себя голландку, и наслаждался жарким июньским деньком.

– Один генерал-адъютант рара, князь… в общем, один генерал, как раз тогда побывал в Египте – состоял, во время кампании при штабе адмирала Сеймура. И когда всё закончилось, поднялся с группой англичан по Нилу, до самого Асуана – и купил там голову самой настоящей мумии. Ему наплели, что это голова немыслимой красавицы принцессы, фараоновой дочери, которая, будто бы, жила четыре с половиной тысячи лет назад. Генерал поверил и выложил за ссохшуюся дрянь триста пятьдесят рублей серебром.

– Так много? – поразился Воленька. – За вяленую голову? Это же…

– А что вы хотели? Все же четыре с половиной десятка веков, это вам не жук чихнул. – рассудительно заметил Георгий. Молодой человек был неизменно вежлив с однокашниками, обращаясь ко всем, исключительно на «вы». Ваня подозревал, что делает он это для того, чтобы избавить товарищей от неловкости; не могли же те «тыкать» царскому сыну?

– Так вот, – слегка кашлянув продолжал Георгий. – Генерал вернулся в Россию на коммерческом пароходе, как обычный пассажир. И представьте, имел по поводу своего приобретения немалые хлопоты с одесской таможней. Там никак не могли взять в толк, под какую статью тарифа «сию часть мертвого тела» подвести. Дальше – больше; вмешалась одесская полиция, и у генерала потребовали разъяснений, откуда он «сию мертвую голову» получил и не кроется ли тут убийства? Так бы и терзали его, если бы рара… пока из Петербурга не пришёл приказ оставить генерала в покое. И что бы вы думали? Пока тянулось всё это крючкотворство, голову, хранившуюся в таможенной конторе, сожрали крысы!

Мальчишки засмеялись, да так заливисто, что их немедленно окликнули со шлюпки: