Читаем Дорога за горизонт полностью

К весту, на горизонте белеет крошечная запятая – парусник. Увы – картина, призванная будить у романтических юношей и приливы поэтического вдохновения, вызывает у меня лишь раздражение. Когда я займу место у монитора, эта надоедливая отметка все четыре часа вахты будет маячить на траверзе отряда – то уходя вперёд, то отставая, но ни на минуту не уходя за пределы прямой видимости. Капитан Остолецкий, поднявшись на мостик, первым делом спросит – «а как там наш друг?» Вахтенный офицер отрапортует, что «за время его вахты английский корвет «Комюс» всё время наблюдается на правом траверзе отряда, на расстоянии… сейчас пеленг на него…» и так далее, и тому подобное. Капитан вздохнёт, посмотрит на небо, которое, увы, не обещает ни дождя, ни даже пасмурной погоды – ведь тогда мы, пользуясь нашим преимуществом в средствах навигации и свящи, легко оторвались бы от альбионца. А может и нет – «Комюс» почти на узел резвее старины «Разбойника», а у сигнальщиков его, наверное, инфракрасные импланты вместо глаз: которую ночь подряд они ухитряются не терять нас из виду. Конечно, едва начинает темнеть, англичанин приближается – и вновь уходит к горизонту с первыми лучами солнца. Эта игра в кошки-мышки на бесконечной океанской глади продолжается уже неделю; «Комюс» сел нам на хвост на широте Гибралтара, и с тех пор не ослабляет хватки.

Не то чтобы мы опасались англичанина – хотя посудина это отнюдь не проста. Серия стальных корветов, начатая закладкой «Комюса», первой в этом классе кораблей получила броневые палубы. Так что это, по сути, бронепалубный крейсер второго класса, и старичку «Разбойнику» тягаться с ним не по силам – ни в ходкости, ни в калибрах, ни в числе орудий. То ли дело «Кореец» – на пол-узла больше ход, и машины с иголочки. А наши восьмидюймовки, случись что, не оставят англичанину ни единого шанса. Орудия «Комюса», мало того, что заряжаются с дула, из-за чего проигрывают нам по скорострельности, – так ещё и уступают в дальнобойности и кучности стрельбы.

Считается, что английский флот только-только начал обзаводиться современной артиллерией, и проигрывает в этом плане и русским и уж конечно, немцам. И, если бы не наши короткие снаряды… хотя, воевать мы пока не собираемся. А что до слишком навязчивого внимания – ну что ж, пусть таскается за нами по всей Атлантике, если угля не жаль. Конечно, на Мадейре к «Комюсу» может присоединиться посудина посерьёзнее – но, как говорится, «будем решать проблемы по мере их возникновения», Одно хорошо – у англичан заведомо нет радио, так что о нашем курсе приятели английского бронепалубника узнают не скоро.

Х

– В общем, Евгений Петрович, съездил я не зря. Такое змеиное гнездо разворошили – боже ж ты мне, как говаривала тётя Циля из Житомира…

Яша давным-давно освоил правильную московскую речь. Но порой – особенно в настроении раздумчивом, созерцательном, – в его говоре прорывались местечковые нотки. Он сам шутил, что подражает покойному дяде, часовщику Ройзману – правда тот переходил на арго привоза и Молдаванки в минуты раздражения. Корф знал, что при нужде Яша может изобразить хоть сибирский, хоть вологодский, хоть кишинёвский выговор – у молодого человека открылся недюжинный талант к лингвистике.

В мае 1887-го года барон отправил Якова в Париж. Учёбу в русском пансионе, а потом и в Сорбонне, оплачивал Департамент Особых Проектов. Но не стоит полагать, что учёба и некоторые извинительные радости жизни были единственным занятием этого весьма необычного студента.

Необычного? А где это видано, чтобы молодой человек, явившийся из России не говорил по-французски? Тем более, что прехал он не в Ниццу, а в Сорбонну? К концу года Яков уже довольно сносно болтал на языке Дидро и Вольтера, но, увы – его происхождение невозможно было скрыть никакими лингвистическими ухищрениями. В Европе каждая собака знала, что молодые люди еврейской национальности предпочитают учёбу в германских, на худой конец – австрийских университетах. Ну, может ещё итальянских, если речь идёт об изящных искусствах. Но Сорбонна, Париж? Положительно, в этом крылась загадка. Хотя – молодой человек исправно посещал не синагогу в квартале Марэ, а лютеранский собор Сен-Жан…

Разгадывать эти загадки ни у кого охоты не нашлось. Ну, приехал и приехал – его дело. Как говорят забавные русские купцы, выдающие себя за бастардов княжеских кровей – «хозяин-барин, хочет – живёт, а хочет – удавится». Пока молодой человек, которого консьержка и приятели их ближайшей кофейни называли Жакобом, исправно платит за мансарду, вино, кофе с круассанами и место на университетской скамье – он волен делать в столице прекрасной Франции всё, что заблагорассудится. Не выходя за рамки, разумеется.

Благо, здесь, в самом галантном городе мира эти рамки весьма широки – а при некотором старании их всегда можно раздвинуть ещё шире. Хватало бы авантюризма и наличных средств. Деньги, как известно, всегда помогали угождать самым изощрённым – и извращённым – вкусам.