Читаем Допустимые потери полностью

Всю неделю Деймон не покидал квартиру Габриелсенов. Он чувствовал, что не может встречаться ни с репортерами, ни вообще с кем бы то ни было, отвечать на телефонные звонки, подписывать контракты, решать, что заказывать в ресторане. Шейла, которой пришлось вернуться на работу, посещала Уайнстайна в больнице каждый день и возвращалась с хорошими новостями о его состоянии. Оливер взял на себя заботы об офисе, но не утомлял Деймона рассказами о делах. Только сообщал о ежедневных звонках знакомых, желающих его компаньону всяческих благ. Искренним голосом он отвечал на расспросы, что не подозревает, где сейчас находится Роджер.

— Просто удивительно, — сказал однажды ему, — до чего легко сгинуть в Нью-Йорке.

В глазах Деймона он заметно вырос за эти несколько дней. Ему показалось, что в светло-русых волосах Оливера появилось несколько сединок.

Газет в квартиру не приносили, и Деймон был благодарен за это внимание. Надеялся, что настроение постепенно изменится к лучшему, но шло время, а он по-прежнему не проявлял никакого интереса к тому, что делается в мире, что в своей последней речи сказал президент, в какой стране произошла очередная революция, в каком новом преступлении обвинено ЦРУ, чьи пьесы идут сейчас на Бродвее, к кому этим утром приковано особое внимание и кто скончался.

К счастью, начался бейсбольный сезон, и можно было часами следить за игрой. Он сидел у телевизора с отсутствующим видом сомнамбулы, не испытывая особого пристрастия ни к одной из команд, а просто следя за стремительными гибкими движениями игроков. Когда начиналась сводка новостей, выключал телевизор.

Остальные тоже делали вид, что их не интересуют события в мире, и никогда при нем не включали телевизор. Деймон молча, как больной ребенок, принимал их заботу о себе. Когда не было игры, часами сидел с книгой на коленях, открытой на одной и той же странице. Дорис, поначалу обаятельная, светская и болтливая, быстро поняла, что Деймон хочет лишь одного — чтобы его оставили в покое, и стала бесшумно двигаться по дому. Днем, когда остальные были на работе, она подавала ему обед на подносе, чтобы он мог есть в одиночестве. Она быстро усвоила, что не имеет смысла спрашивать у него, что он хочет на ленч или к обеду, и сама стала составлять меню, ставя еще на поднос розу в вазочке и полбутылки вина. Первые два-три дня он пил вино, но жжение в желудке, возникавшее после каждого глотка, теперь заставляло его оставлять бутылку нетронутой.

Он не говорил ни Шейле, ни Дорис, что плохо чувствует себя, и хотя Оливер сделал маленький бар в гостиной, Деймон не притрагивался к разнокалиберным бутылкам. Шейла никак не реагировала на это внезапное воздержание.

Снов, приходивших к нему по ночам или во время долгой послеобеденной дремоты, он не помнил, просыпаясь. Каждую ночь он спал, обхватив Шейлу руками, словно зверь, который глубокой зимой ищет тепла и уюта рядом со своими братьями и сестрами. Через неделю Шейла сообщила ему, что, по всей видимости, Уайнстайн месяца через два сможет покинуть больницу, но на костылях и в гипсе. Она сказала, что во время долгих ежедневных разговоров буквально влюбилась в Уайнстайна и не может даже допустить мысли, чтобы отправить его одного в большой пустой дом, где о нем некому будет позаботиться. Она предложила Уайнстайну, когда его отпустят из больницы, поехать с Деймоном в Олд Лайм, где он может приходить в себя, а Роджер избавится от вопросов и соболезнований своих друзей и посетителей офиса. Манфред ответил, что и слышать об этом не хочет, он годами заботился о себе сам и не желает взваливать на них эту ношу только потому, что так паршиво исполнил взятую на себя обязанность защищать Роджера. Но Шейла сказала ему, что дела еще не кончены — Уайнстайн может взять с собой пистолет на тот случай, если у Заловски есть друзья, которые решили отомстить за него, или если он явится самолично, несмотря на заверения Шултера, что ныне этот мерзавец никому не сможет причинить вреда.

Шейла не спрашивала Деймона, одобряет ли он ее планы, а Деймон не задавал вопросов и ничего не предлагал сам. Не спрашивал он и о том, как дела у матери Шейлы. Он был как бы погружен в пристальное внимание к самому себе, свойственное инвалидам, и хотя знал, что рано или поздно ему придется снова заниматься своей жизнью, понимал, что время для этого еще не пришло.