Читаем Домбайский вальс полностью

Глаза у Недели чёрные и блестящие, как мытая вишня, чрезвычайно живые, умные и как будто всегда чуть-чуть хмельные. Не от спиртного, конечно, а от радости жизни. Это придаёт его тонкому вольтеровскому лицу лукавое выражение, словно он собирается немедленно кого-нибудь разыграть. Причёска над выпуклым, в мелкую и частую морщинку загорелым лбом нарочито небрежная, с подрагивающим хохолком. Под крупным носом аккуратно подрезанные ножницами седые усики «мушкой».

У Брюханова глаза серо-голубые, крупные и выпуклые. Чем-то отдалённо напоминают крыжовник. За их кажущейся невыразительностью скрывается глубокая проницательность, о чём свидетельствуют нависающие в виде маленьких козырьков очень подвижные и смешные брови. На розовой профессорской голове, правильной, почти шарообразной, как футбольный мяч, нежный белый пушок одуванчик. Подбородок узкий, волевой, скошенный, как у шимпанзе, назад, к худому куриному горлу с острым кадыком.

Ну, что ещё? Да пожалуй, что и всё. Нет, постойте, ещё вот что: оба любят женщин за их неземную красоту, но об этом ни слова.

Оба с большим подъёмом делают утреннюю зарядку, называемую гимнастикой. Неделя придерживается системы йогов, а Брюханов системы Порфирия Иванова (не путать с Порфирием Курочкиным, студентом-фотографом из палаты №6). Оба совершают длительные прогулки до завтрака и вполне серьёзно надеются овладеть современной горнолыжной техникой французской школы. Очень забавно и даже трогательно гордятся своим долголетием, сохранившимся здоровым и моложавым видом. В свободное от лыжных тренировок и забот о своём здоровье время они с упоением читают стихи Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака и Александра Сергеевича Пушкина, надев на кончик носа очки, или ведут долгие и содержательные беседы на всевозможные темы, тренируя и совершенствуя свои живые, незаурядные, весёлые мозги, «продувая жиклёры».

В последние дни погода резко испортилась. Как уже ранее отмечалась, она сдуру съехала с катушек. Мороз дичайший. Такого не бывало, говорили, 100 лет. Хотя, по правде сказать, сто лет здесь никто не жил и не вёл наблюдений. Возможно, и более ста лет. Но всё равно долго.

Академик Неделя ни при каких обстоятельствах не изменял своим привычкам. Он и сегодня, как и каждый всякий день, совершил послеобеденную прогулку по Домбайской поляне. Он возвратился в пятнадцатую палату краснощёкий и бодрый.

– Хорошо! – скоро проговорил он. – Великолепно! – Он взглянул с лукавинками в глазах на дремавшего, с полуоткрытым ртом и чуть похрапывающего, Брюханова и добавил: – Каждому своё.

– Да-да! Входите! – пробормотал профессор, содрогнувшись, будто его ущипнули, и ещё не придя полностью в себя от просматриваемых сновидений. – Ах, это вы, уважаемый Александр Христофорович! А я вот, как видите, задремал. Мне приснилось, что кто-то стучится к нам в дверь. Погода мерзопакостная, не так ли? – виновато прибавил он, оправдывая свою леность и трусость перед морозом.

– Нет! – энергично возразил Неделя. – Этого я не признаю. Погода отличная в своём роде. У природы нет плохой погоды. – Он обтёр полотенцем лицо, на котором образовались капельки испарины от растаявшего в тепле инея. – Солнце в тумане. И мороз. Такого не наблюдалось в этих краях никогда. Каприз природы. Знаете ли, уважаемый Всеволод Филиппович, зело бодрит. Весьма зело.

Каждое слово в отдельности, или целое краткое предложение, он произносил скороговоркой и делал короткую паузу, хитро поглядывая при этом на собеседника своими вишнёвыми глазками. От такой манеры разговора в его словах была какая-то особая значительность, как бы некий скрытый смысл. Это настораживало и утомляло всех, кто его слушал. А поговорить он любил. Беседа доставляла ему несказанное удовольствие. Независимо от темы. Он называл пикирование словами – поболтать языком. Перед тем, как выпустить слово наружу, он катал его во рту, словно оценивал смыслы (слова, как правило, имеют много значений), а потом стремительно произносил, смолкал и катал другое. Не обращал внимания при этом на части речи или члены предложения. Поэтому на письме, для обозначения его оригинального говорения, приходится ставить точки, где, казалось бы, им не место.

– Ну, уж вы скажете, уважаемый Александр Христофорович! – ухмыльнулся Брюханов, и брови его прыгнули вверх.

Неделя потёр свои маленькие, покрасневшие от холода руки и энергично сел на скрипнувший стул.