Читаем Дом Кёко полностью

Но это опасно. Очень опасно! Будь то чужие романы или чужие желания, опасно проявлять излишний интерес к другим людям. Это заведёт тебя в дебри, о которых ты не думал, каких не мог представить, в конце концов вместо наслаждения „чужими желаниями“ ты взвалишь на себя „чужую судьбу“. Нам кажется, что стоит подавлять силу воображения, силу фантазии. Там дальше — территория судьбы. Позволь мне предостеречь тебя от этого.

Да что говорить о чужих людях: Масако совсем отбилась от рук. Она замыслила интригу и думает лишь о том, как бы вернуть в дом отца. Может, мне это кажется, но, выходя за покупками, я спиной чувствую, что за мной следит мужчина, похожий на частного детектива».

*

Ответ Сэйитиро:

Как я понял из короткой заметки, смерть Осаму — не роковая случайность. Смерть стала единственной волей этого безвольного человека. Как пловец, который с трамплина прыгает в бассейн, он шагал вперёд по собственной воле и прыгнул в объятия смерти. Оставим бесплодные споры о том, была ли у него воля, которой он не замечал, или нет, и о судьбе. С самого начала смерть — единственное, чего он жаждал, но мы это поняли только потом. Смерть стояла у него на пути в разных обличьях. Он срывал с неё одну личину за другой и примерял на себя. Когда он сорвал последнюю маску, ему явилось жуткое лицо смерти, но мы не знаем, испугался ли он.

Прежде он хотел смерти, изо всех сил старался заполучить её маску. С её помощью он постепенно преображал себя. Ты хорошо знаешь, что стремление мужчины к красоте отличается от желающей того же самого женщины. У мужчины это непременно „воля к смерти“. Для молодёжи такое типично, но, как правило, молодые люди стыдятся этого и скрывают свою тайну. Открытой эту тайну делает война.

Очень жаль, что я отсюда не могу дать тебе совет по управлению имуществом. Надеюсь, ты напишешь мне, если соберёшься что-то предпринять.

Вечеринки — вульгарное торговое предприятие, оно тебе не подходит. Я сейчас очень занят, поэтому пока заканчиваю. Подробности в следующем письме».

* * *

Близкие Нацуо с лета не находили себе места от беспокойства. Они терялись, не знали, как с ним обращаться. Нацуо забросил рисование. Почти не спал. Плохо ел. Всё это его семья сочла «муками творчества», которые не могла и представить.

Странно, что буржуазная до мозга костей семья верила, будто человек искусства должен испытывать муки. Несомненно, тут смешались религиозная вера в страдания и истории о творческих людях. Когда простой человек терял ребёнка или жену, он, конечно, мучился, но совсем не обязательно считал эти чувства страданиями. Он хотел отдать подлинные страдания другим, а сам не желал вечно управлять такой злополучной материей. Ему хотелось, чтобы где-то существовали банк страданий, директор по страданиям, специалист по страданиям. В старину эту роль играли жутковатые святые, но со временем их место на арене жизни заняли люди искусства.

Человек искусства благодаря своей способности страдать теперь утешал людей. Эти абстрактные страдания ничего не значили для общества, и страх перед страданиями, который обуревал простых людей, исчез. Смотреть на человека искусства, которому судьба отвела роль мученика, — то же самое, что смотреть на человека, страдающего от редкого заболевания, которым не заразишься. И буржуа стремились избежать самого страшного — «обыденного несчастья».