Читаем Дом Кёко полностью

Так же воодушевиться она не смогла. Но, пребывая, как и прежде, в бездействии, Кёко чувствовала, что неимоверно далека от своих лощёных самовлюблённых гостей и что Осаму ей куда ближе. Она сразу распознала в его взгляде возвращение давних пожарищ, «неизвестного завтра», когда летнее солнце озаряло всякий хлам.

Молодые люди из её окружения слишком быстро двигались к одному результату. В памяти всплыли лица Сэйитиро, пребывавшего сейчас в Нью-Йорке, Сюнкити, Нацуо.

— Да, об этом тебе лучше поговорить с добрым, спокойным, серьёзным слушателем. С нашим Нацуо. Ты последнее время с ним встречался?

— Не встречался. — Осаму отодвинулся от перил. — Я давно его не видел. Так… Мы все ходили на матч Сюн-тяна. А перед этим он приходил в кафе моей матери. Там все говорили только о мускулах, поэтому он рассердился и сразу заявил об этом. Я хорошо помню. Нахмуренные брови, суровый взгляд, напряжённый, приторный тон. Он ещё сказал: «Если мускулы так важны, не лучше ли в самый чудный миг, пока не подкатила старость, покончить с собой».

Кёко было засмеялась, но в это время через станцию Синаномати с резким гудком проследовал грузовой состав. Его быстрая чёрная тень скрыла огни платформы, а долгий, пробирающий до глубины души гудок оставил странный след в ночном небе. Ленивое вязкое эхо, разносимое стуком колёс товарных вагонов, монотонно повторяясь, мешало Кёко и Осаму говорить.

И тогда Осаму произнёс родившиеся у него в душе слова, которые до этого выдал лишь однажды:

— Пустить кровь — это необыкновенно приятно, — и добавил, чтобы успокоить Кёко: — Ты этого не знаешь.

Кёко не заметила, что эти слова попадают в число любимых ею «чужих наслаждений». Она сочла их философией Осаму.

* * *

Письмо Сэйитиро в Нью-Йорк от Кёко:

«Представляю твоё удивление, когда ты увидишь газетную вырезку, которую посылаю вместе с письмом. Заметка вышла под заголовком „Загадочное самоубийство влюблённых“. Осаму там назвали ленивым актёром-неудачником из Нового театра. Этот несчастный безымянный юноша стал любовником некрасивой женщины, занимавшейся ростовщичеством, и умер в результате странного самоубийства по сговору. В самой заметке факты изложены верно. Некоторые бульварные газеты описывают душераздирающую картину места самоубийства. Я решила не посылать тебе эти заметки.

За несколько дней до этого Осаму приходил ко мне в гости. Он точно мечтал о смерти. Газетчики ко мне не обращались, да и сама я не так уж интересуюсь истинным положением вещей. Убит ли, погиб ли вследствие самоубийства по сговору — в любом случае он мёртв.

Ты наверняка иронично улыбнёшься и скажешь, что это неправда, будто меня, так любящую чужие романы, не интересуют подробности случившегося. Но со мной сейчас творятся странные перемены: я больше не чувствую, что могу жить чужими романами и чужой жизнью. Я испугалась. Я не знаю, когда в мою семью и в мою жизнь войдёт тревога. Не знаю, когда волны поглотят и разрушат основу нашего беспорядка, нашу гавань воображения. Сколько бы я ни взывала о помощи, ты далеко, в Нью-Йорке.

Во-первых, не уверена, смогу ли я и дальше жить на широкую ногу, как жила до сих пор. Я теперь жалею, наверное, в начале лета стоило продать дом в Каруидзаве. Но в этом году я эту возможность уже упустила. Придётся ждать следующего лета. Я придумала устраивать вечеринки и открыла дом. Хозяйка, конечно, я сама, собираю с гостей членские взносы, сдаю помещение в аренду, давних знакомых сделала постоянными членами. Ты знаешь, это скучная публика, но для меня, живущей в отдалении от центра, это занятное окружение, и я его хорошо использую. Вот и получилось, что мой дом вместо прирождённого хаоса обрёл черты средоточия хаоса искусственного, хаоса из приезжих, беспорядочного сборища поджатых губ. Это уже само по себе любезность и продаётся на ура. Дело в том, что сейчас конъюнктура несколько улучшилась. Ты, наверное, улыбнёшься из-за того, что я использую такие слова, как „конъюнктура“.

Прочитав, что Осаму, которого я хорошо знала, умер, и увидев, какой сюжет тиснули об этом в газетах, я не заметила, чтобы моя уверенность в нашем хорошем знакомстве ослабла. Разве мы не можем позволить себе знать друг друга в той же степени, что и легкомысленные читатели газет? Даже ты и я, пожалуй, можем. Наша скрытая от общества связь — всего лишь общение слепых, общение немых. Ты говоришь правильные слова. Мы не можем спасти человека.

Ты говорил, что я люблю „чужие романы“, а ты — „чужие желания“. Что я не могу жить в настоящем, я принадлежу прошлому, а другие — будущему. Мне казалось, что, слушая истории о чужих романах, впитывая ушами их опыт, я живу сама. Я хотела перенести неизвестное мне будущее в безопасное хранилище собственного прошлого.