Читаем Доктор на просторе полностью

Увидев меня, Бингхэм остановился как вкопанный. После истории с лифтом мы с ним больше не виделись. Стоя с отвисшей челюстью, бедняга не знал, что сказать. Его пухлая физиономия стала ещё более мальчишеской и прыщавой, а огромный стетоскоп, похоже, ещё вырос в размерах и теперь обвивался вокруг шеи, как боа-констриктор.

— Здорово, Бингхэм, — сказал я.

Он судорожно сглотнул.

— Привет, старина. Я уже слышал, что ты возвращаешься.

— Послушай, — промолвил я, поставив чемоданы на пол и протягивая Бингхэму руку. — Извини за ту выходку с бананами. Жуткое свинство с моей стороны. Я не имел права так поступать, но был просто очень огорчен, что не получил места… Сам понимаешь. Ты, конечно, заслуживал повышения.

Да и вообще, раз уж нам предстоит жить по соседству, давай позабудем о прошлых обидах и помиримся?

— Ну конечно, старина, — с ошарашенным видом ответил Бингхэм, пожимая мне руку. Воцарилось неловкое молчание. Затем Бингхэм заговорил, слегка запинаясь: — Ты меня тоже, э-ээ, извини за то, что я себе дополнительных пациентов вербовал.

— Ничего, ты ведь вполне этого заслуживал, — великодушно сказал я.

Бингхэм просиял.

— Если тебе понадобится моя помощь, — промолвил он, — то можешь всегда на меня рассчитывать. Проф подкинул мне работенку, — добавил он. — Я уже справился с парой грыж и несколькими геморроями, а завтра меня ждет иссечение совершенно замечат. бородавки. Ладно, я поскачу, старина, мне только что позвонили снизу, что какой-то потряс. вывих доставили. За ужином увидимся.

Я вошел в свою комнату, чувствуя себя, как дурнушка-официантка, которой только что сделал предложение красавец-шкипер.

Мои новые обязанности заключались в том, чтобы приглядывать за больными в палатах, помогать в операционной и выполнять все распоряжения мистера Кэмбриджа. Именно в последнем и состояла главная трудность, поскольку мистер Кэмбридж, будучи блистательным хирургом, который вскрыл больше брюшных полостей, нежели кто-либо ещё во всем Северном полушарии, отличался совершенно невероятной рассеянностью. При этом его профессиональная память была безупречна: он никогда не забывал ни единого живота. С другой стороны, он никогда не помнил дней недели, не знал своего распорядка, напрочь забывал, обедал уже или нет и прихватил ли с собой пальто. Однажды в молодости зимним утром он, как обычно, заявился утром в операционную, вымыл руки, переоделся и лишь тогда обратил внимание на непривычную тишину. В операционной не было ни души. Он высунул голову в коридор и убедился, что и там царит полное безлюдье. Мистер Кэмбридж подумал было, что перепутал операционные, но нет — на шкафчике красовалась табличка с его именем. Тогда он решил, что сегодня воскресенье, но тут же отмел эту мысль, благо был уверен, что сегодня среда, ибо по вторникам он платил за квартиру, а утром как раз вспомнил, что вчера забыл отдать хозяйке чек. Только тогда ему пришло в голову, что и улицы были необычно пустынны. Что случилось? Может, в городе всеобщая забастовка? Как был, в бахилах и стерильном халате, он прошлепал по коридору к палатам и — замер как вкопанный. Это уже походило на какой-то бунт. Не только больные, но и медсестры и даже младший персонал орали и скакали как полоумные. Нет, это просто переворот какой-то! И тут одна из медсестер, заметив его, громко выкрикнула:

— Здравствуйте, мистер Кэмбридж! Поздравляем вас с Рождеством!

В первое же утро я, в соответствии с традицией, поджидал внизу прибытия мистера Кэмбриджа, стоя возле статуи сэра Бенджамина Артритинга, некогда знаменитого главного хирурга Св. Суизина.

— Что-то шеф задерживается, — сказал я регистратору, высоченному, худющему и весьма серьезному, но довольно приятному молодому парню по фамилии Хатрик, который уже получил недавно врачебный диплом.

— Ничего удивительного, — проворчал он. — В прошлый раз, когда старик опоздал на операцию, выяснилось, что он улетел в Америку читать лекции.

Операция была назначена на девять, но лишь в половине десятого в воротах появился веселый и улыбающийся мистер Кэмбридж. Он притопал пешком.

— Доброе утро, мой дорогой мистер Э-ээ, и вы, мистер А-ээ, приветствовал он нас с Хатриком, поскольку никогда не мог вспомнить имен своих помощников; я был ещё признателен мистеру Кэмбриджу, что он сумел по прошествии двенадцати часов после вечера встреч припомнить меня. Извините, что задержался. Мои записки у вас?

Я вручил мистеру Кэмбриджу три или четыре конверта, надписанных его же неразборчивым почерком: чтобы не забывать назначенных на следующий день дел, он обычно писал самому себе записки и запечатывал в конверты.

— Так, — сказал он, направляясь в хирургическое отделение. — Сегодня, я вижу, у нас прелюбопытная гастродуоденальная фистула. Я хочу, чтобы вы поприсутствовали, мистер Э-ээ… Ну и вы, конечно, мистер А-ээ…