Читаем Доктор Гоа полностью

Со смертью в нашей культуре традиционно связано чувство вины. Нам кажется, что мы чего-то недодали нашим близким, что могли бы лучше с ними обращаться и что, возможно, если бы мы постарались, они бы еще жили и жили. Я знаю, что это иллюзия, что тут единственное рациональное зерно – в том, чтобы делать больше добра любимым людям при жизни. Я не много сделала для мамы в ее последние годы, мы часто ссорились. Должно быть, она была несчастна. А теперь вот и Настя умерла у чужих людей. Больно… А с другой стороны, что было делать? Везти ее с собой в Гоа? Не ехать самой? Но мне не на что было жить, пришлось сдавать квартиру. А для кошки переезд из родного дома – в любом случае огромный стресс… Известно ведь, что кошка больше привыкает к дому, чем к хозяину…

Я никогда не забуду, как мы в свое время взяли Настю. Это было зимой, в январе. Муж сказал, что у его коллеги кошка родила персидских котят, мы решили взять одного и поехали вместе с десятилетним сыном выбирать. Котята оказались по виду совершенно не персидские, все четверо – довольно страшненькие: два тощих рыжих мальчика и две девочки более светлого, розоватого колера. Как выяснилось, это отец у них был перс, а мама – обыкновенная помоечная кошка. И все, как один, голенастые, с хвостами как кильки. Я про себя решила, что, пожалуй, никого не возьму. Но тут хозяйка дома по имени Наташа предложила нам выпить чаю. Мы разговорились, и вдруг выяснилось, что мы с этой Наташей когда-то, сто лет назад, играли в одной и той же самодеятельной студии в Театре на Таганке. Вот потому-то таким знакомым показалось мне ее лицо при встрече! Правда, виделись мы всего один раз. Когда я пришла в студию, Наташа уже не участвовала в репетициях, так как была на сносях. И видела я ее на прогоне первого акта того спектакля, в котором мне впоследствии предстояло играть. В фойе театра режиссер Саша Сапроненков показывал Любимову и всей театральной братии то, что успел сделать. Это была пантомима с текстом, и, надо сказать, поставлено все это было талантливо. Наташа с мужем тоже находились среди зрителей. Подруга Аня, которая, собственно, и привела меня в студию, указав на них, шепнула: «Наши лучшие актеры…»

Студия эта сыграла уникальную и незабываемую роль в моей молодой жизни. Так что по всему получалось, что в Наташин дом мы попали не случайно и что котенка, похоже, надо брать. И тут одна кошечка легко вспрыгнула на кухонный подоконник и улеглась, грациозно приподняв голову и картинно свесив мягкую лапку вниз. И я вдруг увидела, какая она красивая, поняла, какой она будет через несколько месяцев, и решила, что именно ее и возьму.

Мы ехали в метро, и будущая Настя спала у меня за пазухой, а просыпаясь, поднимала на меня грустные желтые глаза: мол, куда ж ты меня от мамы-то везешь?.. И никогда я этого не забуду.

Приехали домой. И тут моя мама отличилась. Увидев котенка, она прямо с порога заорала:

– Что это? Это же какой-то урод!!! Разве мы такую кошку хотели?!! Надо было выбирать пушистую!!!

– Мам, да она и будет пушистая, обязательно, – пыталась я защитить котенка, но тщетно: мама обладала взрывным истерическим характером и в тот раз кричала еще долго. Вынутая из-за пазухи Настя, опустив хвост и прижав уши, ретировалась под широкую тахту и не выходила оттуда три дня. Не ела все это время, не пила и в туалет не ходила от расстройства. Напрасно сменившая гнев на милость мама, стоя на четвереньках, шипела: «Кис-кис-кис!», напрасно клали мы колбасу и рыбу на блюдечко возле тахты… Настя сидела в самом дальнем углу и с ужасом смотрела на новых хозяев.

На третий день она вышла. И сразу же завоевала все сердца в нашем доме. Поселилась на маме, мурлыкала не переставая, терлась мордочкой, мокрым носиком о щеку, встречала в прихожей приходящих с улицы, – в общем, одарила нас всех такой любовью, что мы были совершенно счастливы. Муж, возвращаясь из очередной командировки, с порога вопрошал: «А где кошка?» Тут же выбегала Настя, карабкалась по его одежде и, усевшись на руках, начинала неистово тереться о бороду. Сын носился за ней по всей квартире, и это были единственные руки, которых Настя побаивалась. Такой же ласковой она осталась на всю свою долгую жизнь. Больше всех любила маму, потом мужа, меня признавала, только когда дома больше никого не было: я тоже, как и сын, ее тискала. Но когда мама умерла, Настя стала моей кошкой: что ей еще оставалось?

Она никогда не выпрашивала лакомства, не искала никаких выгод, она просто любила нас, совершенно бескорыстно. Очень радовалась, когда ее гладили, ласкали, целовали, блаженно мурлыкала при этом. Ходила за нами хвостиком, не любила оставаться в комнате одна. Мы на кухню – и Настя следом. Особенно смешно это выглядело на даче. Мама рассказывала: «Иду я в туалет, а Настя, конечно, за мной. Я сажусь в деревянной будочке, она тоже присаживается напротив и писает…»