— Странно! — выронил он с искрой внезапной тревоги в голосе.

Оба они быстро вошли в переднюю и в ужасе остолбенели.

На полу, скорченная в три погибели, с разинутым ртом, заткнутым свёрнутым в комок вуалем Джеммы, с выпученными от ужаса и духоты глазами, валялась молоденькая горничная Дины, тамулка Кани-Помле.

Ноги у неё были крепко спелёнаты чесучовым автомобильным плащом Джеммы и поверх него перевязаны верёвкой до самого пояса, на уровне которого те же верёвки прихватывали ей руки, впиваясь в тело… В этом виде она походила на маленькую мумию, вынутую из саркофага.

Доктор бросился к ней и наклонился, пытаясь развязать девушку и освободить от ужасного замка её рот. А Дорн, с живостью и ловкостью, которых никто не мог бы заподозрить в его неуклюжей сутулой фигуре, одним прыжком перемахнув через них обоих, бросился во внутренние комнаты.

Индуска была жива, но страшно напугана.

Освобождённая от вуаля, она не могла вымолвить ни слова и только бессмысленно ворочала белками, пока доктор освобождал её от верёвок.

— А!.. — хриплый, сухой и короткий, но полный бесконечного, невыразимого отчаяния, донёсся с веранды крик Дорна.

Доктор, оставив индуску, кинулся на помощь.

На веранде в своём любимом шезлонге полулежала знакомая гибкая фигура. С первого взгляда можно было подумать, что она задремала, истомлённая зноем тропического утра. Так спокойна была поза её стройного тела, так свободно уронила она на колени свои смуглые руки и откинула на плетёную спинку шезлонга свою бронзовую кудрявую головку.

Доктор подбежал вплотную и в ужасе отпрянул.

Из-под полуопущенных пушистых ресниц Джеммы одними белками тускло мерцали мёртвые, странно выпятившиеся изнутри глаза… Маленький язык чуть высунулся из посиневших губ и судорожно был прикушен зубами.

Обвивая левую руку живым браслетом, на своём обычном месте сторожила свою госпожу Нанни… Почуяв пришедших, она обиженно откинула свою вздутую шею и с шипом разинула пасть… Она верно сторожила Джемму, но что могла она сделать своим слабым беззубым, лишённым страшного оружия ртом?

Доктор быстро наклонился к Джемме.

Шею её, врезавшись в нежное смуглое тело, обвивал тонкий нежно-кремовый шёлковый шнур. Сзади затылка тускло мерцала узенькая гранёная металлическая полоска.

— Туги! — в ужасе прошептал доктор.

Он знал эту работу, когда одним лёгким движением стальной полоски, продетой сзади в шёлковую петлю, профессиональный убийца, член страшной секты поклонников «Кали», ломает своей жертве позвонки шеи.

Помощь здесь бесполезна.

Он обернулся к Дорну.

Тот, весь свинцовый, с изменившимся до ужаса лицом, по-бычачьи опустив голову и впившись исподлобья остановившимися, налитыми кровью глазами в мёртвое лицо, судорожно кусал и глотал воздух, задыхаясь.

— Дорн?! — с ужасом двинулся к нему доктор.

— Кто бы… ни… был… — тихо, раздельно прошипел студент страшным придушенным свистящим хрипом. — Кто бы… где бы ни был… слышишь… чёрт, дьявол… кто угодно!.. Клянусь, я… ото…

Он, как подкошенный, грохнулся на пол в глубоком обмороке…

XI

Доктор Чёрный, в шёлковом, вышитом фигурами драконов халате, в мягких войлочных туфлях на белой оленьей подошве, ступавшей неслышно и мягко, с янтарными чётками в руках, в жёлтом шёлковом колпачке, безобразившем его красивое лицо, сидел в кресле с высокой спинкой, в том самом кресле, в котором три месяца назад Дорн исполнял обязанности сиделки у постели Беляева. Да и комната была, очевидно, та же. Те же обтянутые вышитым золотистым шёлком стены и потолок. Та же драпировка, скрывающая дверь, те же низкие своды…

Даже точно такая же плоская тонкая фарфоровая чашка с питьём стояла возле постели на табурете с ножками в виде драконов.

Разница была только в том, что на кровати не было ни мягкого матраца, ни одеяла, ни даже простыни. И вместо Беляева на голых, неструганых, неплотно сдвинутых досках было протянуто какое-то иссохшее тело с начисто выбритым черепом, на котором желваками выступали крупные выпуклости и, казалось, швы.

Лицо, если только можно было назвать лицом скуластый и горбоносый остов, к которому плотно прилипали, всё наперечёт, пучки мускулов под высохшей как пергамент кожей, это лицо, с огромным выпуклым лбом, большим подбородком и глубоко запавшими в орбитах полушариями закрытых глаз, носило странное мёртво-спокойное, но в то же время живое, несомненно живое, выражение. И когда доктор тихо окликнул лежащего, веки глаз тяжело поднялись кверху, обнажив сухие, лихорадочно блестящие зрачки, и губы расклеились, как бы готовясь к ответу.

— Брат! — негромко, сдержанно, с выражением тёплого беспредельного участия, смешанного с жгучей жалостью, сказал доктор. — Брат! Ты слышишь меня?..

— Я… слушаю!.. — странный, тусклый, беззвучный, словно звучащий из камня, обтянутого здесь, на стене, вышитым шёлком, прозвучал голос.

— Брат! — продолжал доктор по-русски. — Постарайся понять… постарайся ещё раз понять меня… ради Бога… ради той, для кого ты намерен так поступить… Постарайся понять!..

— Чт-то?

— Постарайся понять всю бесцельность того, что ты делаешь по отношению к людям… к науке…