— Ну, это беда поправимая! — усмехнулся Сметанин. — Кстати, какое впечатление произвёл на тебя мой пайщик Саммерс?

— Откровенно говоря… неприятное. Сухарь какой-то. Что-то вроде опереточного англичанина… Мне больше нравится твой секретарь, встретивший меня «по долгу службы».

— Гм… Немножко опрометчиво судишь. Шарль — мальчишка. А у Саммерса родня утрёт нос Ротшильдам. Впрочем, всё это ещё успеется. Завтра мы выедем домой. Я введу тебя в общество. Мари хвасталась в письмах твоим английским языком.

— Ох уж мне это общество, — комически вздохнула Дина. — В Петербурге тётя постоянно мучила меня «обществом», у неё целый зверинец разных генеральш и аристократок… Я мечтала отдохнуть у тебя этот год, а ты…

— То есть как «год»? — удивился Сметании. — Разве ты собираешься назад, в Россию?

Дина серьёзно кивнула головой.

— Безусловно! У меня осталась в России вся жизнь. Я кончила педагогические курсы, мечтаю об учительском месте в провинции… Здесь всё мне чужое!

— Хорошо, хорошо! — сморщился с видимым неудовольствием Сметанин. — Там видно будет… Поживи-ка здесь год, а там я погляжу, как ты на север запросишься… Ну, вот мы и дома.

Бронзовый большеглазый малаец, с затейливо повязанной головой, в белоснежной просторной куртке, распахнул дверцы кареты перед крыльцом, над которым красовалась длинная бамбуковая ширмочка с металлической надписью: «Victoria-Palace».

II

С тех пор как Дина Сметанина (по-здешнему, Смит) вместе с отцом приехала в Бенарес, прошёл почти месяц.

Уже из окна убийственно душного вагона, увидя верхушки кружевных минаретов и пагод, словно повисших в воздухе над розовыми от лучей заходящего солнца громадами дворцов и колоннад, утопавших в пышной зелени тамариндов и бананов, увидя высокие, полированные ногами тысяч поколений набережные, сбегавшие чудовищными лестницами к водам священной реки и усеянные сотнями стройных бронзовых тел в самых живописных костюмах, девушка начала понимать, что привязывает к этой стране её отца.

Ей самой невольное чувство презрительного сожаления сжало сердце, когда в голову ей пришло воспоминание о бедных родных пейзажах, которые она так недавно оставила на севере.

Трудно передать словами своеобразный колорит этого наиболее типичного из городов центральной Индии. Масса самых разнообразных наречий и костюмов, живописно задрапированные магометане с важными ленивыми телодвижениями, сухощавые уроженцы Тривандерама, чёрные, как вакса, рыбаки из устья Годевери, сморщенные жилистые фигурки шикари-охотников с дебрей Голубых гор, важные брамины и изнурённые, с выпяченными рёбрами, носилыцики-кули — всё это толпится на набережных, теснится к воде, к берегам, где, плотно сцепившись, борт о борт швартуются гребные и парусные суда, поднявшиеся с низовьев Ганга, из Бенгалии или Индокитая со всевозможными товарами.

Тут же снуют европейские катера, пароходы и моторные лодки. Тявкают свистки, крякают по-утиному автомобили, бубнит гонг впереди какой-то религиозной процессии, снуют рикши с тележками и паланкинами. Там и сям вспыхивают индусские «ам» и «хоу, хоу!» китайцев, звенят бубны бродячих фокусников, со свистом вырывается дыхание из узкой груди бохи — носильщика, нагруженного не хуже любого верблюда.

В одном из нагромождённых, по-видимому без всякого порядка, переулков ухает военный оркестр — отряд английской пехоты, в белоснежных мундирах, с короткими винтовками у бока и широкими, похожими на мечи, штыками у пояса, марширует, отчётливо отбивая шаг.

Навстречу, покачивая огромными стальными лбами, плетутся, с погонщиками на затылке, слоны, нагруженные разобранными частями, должно быть, паровой машины.

И посреди всей этой сутолоки, как каменное изваяние, невозмутимая фигура сипая-полицейского с бородатой цыганской рожей под белоснежным тюрбаном.

Вечером, когда багровое, раздувшееся до огромных размеров солнце тонет за зубчатым горизонтом и воздух весь напоен золотистою пряною пылью, с гребней набережных ползут к воде бронзовые и чёрные фигуры совершать вечернее омовение.

Плещутся губастые, совершенно нагие ребятишки, истово совершают обряд седобородые паломники, приплывшие поклониться местным святыням откуда-нибудь из-под мыса Коморина.

А на вершине террас, под, словно ярмом придавленными, четвёрками колонн — Гатами, уже прячутся синие тени.

Шикарные лёгкие коляски и длинноклювые автомобили мчатся за город к эспланаде. Там нынче очередная партия в поло.

Искусники джентльмены, представители местного бомонда, вооружившись длинными молотками, истязают косматых индийских пони, мечутся на площади в несколько десятков квадратных саженей, оспаривая друг у друга мяч, звание чемпиона и право свихнуть позвоночник.

А сотканный будто из кружев дворец какого-нибудь раджи, живущего в городе в качестве почётного арестанта английских властей, залит уже сверху донизу огнями. Там радушный хозяин со сладчайшей улыбкой угощает шампанским затянутых в мундиры гостей, давно уже ставших хозяевами и его самого, и его родины…