– Меня вела любовь к тебе, – прошептала она. – Но удовлетворения я не получила. Мне не принесло счастья видеть, что ты живешь в достатке, учишься и собираешься выйти замуж за человека, который не взглянул бы на тебя, будь ты дочерью служанки.

Рената чувствовала острую боль в груди, ее легкие работали на пределе, но она продолжала бороться до конца. Хотя смерть уже призвала ее к себе, она не могла сойти в могилу с тяжелым чувством вины.

– Каталина, я допустила ошибку и теперь должна в ней признаться. Только сейчас я осознала, что натворила, какое совершила злодейство. Возраст, годы и болезнь, которая меня душит, вынуждают меня рассказать о том, что произошло, пока не стало слишком поздно.

– А Клара? – спросила Каталина, широко раскрыв глаза от страха.

– Жизнь была к ней справедлива. Она выбилась наверх, она не кто-нибудь, наоборот, уважаемая женщина, и Клару любит ее мать, настоящая, не я. Не я!

– Ты обязана была сказать ей об этом, – проговорила Каталина.

– Нет. Я обязана только тебе. Ты вправе знать, кто твоя мать.

– Ты снова ошибаешься. Ты безумная. Безумная!

Рената отпустила руку дочери, и та, сбитая с толку и напуганная, бросилась бежать по каменным плитам усадьбы Святого Духа, которые, если бы могли говорить, сами рассказали бы ей эту историю. Последние слезы, пролившиеся из глаз служанки, облегчили ее больное сердце, которое через несколько часов перестало биться.

Раскаты грома обрушились на усадьбу Святого Духа, когда донья Инес вернулась с фабрики в сопровождении аргентинца, который именно в этот день близко познакомился с семейным делом своей будущей супруги.

В замке их ждала Каталина. Она была бледная как смерть, с красными глазами.

– Что-то случилось, Каталина? – спросила сеньора, подойдя к ней, чтобы посмотреть, нет ли у нее температуры.

– Ничего.

– У тебя больной вид, любовь моя, – добавил Эктор Грасси.

– Я ждала вас, но с вашего позволения хочу удалиться. Мне что-то нехорошо.

– Но надо поужинать, – настаивала донья Инес.

– Я лучше полежу.

И она ушла к себе в комнату, где закрылась на ключ, чтобы не слышать, как пришел доктор и сообщил о смерти Ренаты, как священники прихода возносят молитвы и кто-то плачет – она предположила, что это должна быть Клара, – и как звонят церковные колокола. Она опустила шторы, чтобы не видеть, как из дома, где она родилась, вынесут деревянный ящик с телом матери.

Теперь, что бы ни случилось в этой усадьбе, к ней это уже не имеет отношения, и, оказавшись в одиночестве, она начала понимать, почему всегда чувствовала, что ее фамилия далеко отстоит от ее имени, словно ей не принадлежит.

И далеко отстоит от ее сути.

Очень далеко.

– Я хочу отсюда уехать! Уехать из этого ада!

Каталина сняла распятие, висевшее над изголовьем кровати, и, приложив его ко лбу, стала молить того, кто мог ее услышать и ниспослать озарение, чтобы она могла выбрать наилучшее решение.

Учитывая откровения матери, ценность намерения заключить брак в Аргентине резко возросла, и следовало подтолкнуть к этому Эктора в те часы, когда они расточали друг другу ласки и нежности на пляже или в лесу, где прогуливались по вечерам. Жених не говорил ни да ни нет, он вообще избегал обсуждения предсвадебных вопросов, тем не менее человек он был предусмотрительный и, поскольку время шло, он стал объезжать церкви, от маленькой часовни замка до собора Святой Марии в Виго.

Вообще-то их ни к чему было осматривать: Каталина уже приняла решение.

Три дня она просидела взаперти, спрашивая себя: «Так кто же я есть? Бог мой». На четвертый день она вышла из комнаты еще бледнее, чем когда в нее входила, однако непреклонная, как никогда.

– Эктор, бери ближайшие билеты в Аргентину. Если это будет завтра, тем лучше. Ты любишь меня, и я хочу отдать тебе мою любовь. Забудь, о чем мы тут говорили. Мы не будем здесь жениться. Мы уезжаем! Как можно скорее.

Она так срочно собралась в Аргентину, поскольку решила, что здесь никого не должно интересовать, где она выйдет замуж. Она была сиротой при умершей матери и живом отце. Ее семьей будет та, которую она построит с Эктором.

– А твоя мать? – спросил он, удивившись ее неожиданному порыву.

– Моей матери придется это принять.

Она произнесла слово мать и почувствовала тошноту, как будто у нее внутри разлилась желчь и закопошилась целая армия червяков.

Только она знала, кто направляет ее шаги.

Только она и больше никто не унаследовал тайну Ренаты.

И только она со временем решит, как поступить с этой тайной.

<p>Глава 29</p>

Последующие месяцы донья Инес и Клара, словно две неприкаянные души, бродили в свободное от работы время по улицам Пунта до Бико. У каждой была своя боль, но на самом деле кровоточила одна и та же рана: обе страдали от одиночества.