Донья Инес не ответила ему. Она вытянулась на простынях супружеской кровати и попробовала вспомнить, сколько же месяцев она не знала близости с мужем, в тишине спрашивая себя, когда это происходило последний раз. Быть может, когда она забеременела Каталиной?

Сеньор Вальдес был поглощен собственным поражением.

– Инес, – сказал он, – времена изменились, и это тоже надо учитывать. Нас отсюда гонят. Ты просто этого не видишь! Когда нет воды, падает качество зерна или его вообще нет, а то бывает приходит в негодность оросительный канал или портится труба, проложенная от реки. Но есть нечто худшее, чего я не могу исправить сам.

– И что же это, Густаво?

– Меня сглазили.

– Что ты такое говоришь? – с беспокойством спросила жена, вспомнив Антонину Варгас.

– Меня сглазила женщина.

– Не говори глупости! – воскликнула она.

– Это не глупости, – настаивал он, не решаясь произнести имя Ренаты.

И тут сеньора Вальдес подумала, что, возможно, судьба дает ей еще одну возможность уехать подальше от знахарки. Она пролила много слез на этой земле, добилась того, что здешняя грязь больше не пачкала подол ее платья, она создала семейный очаг для своих детей, однако знахарка была слишком близко к ее семье, чтобы можно было спать спокойно.

– Ладно, Густаво. Мы уедем отсюда.

Они не стали задерживаться с переездом в столицу. Бригада рабочих получила свою зарплату, и все обнялись на прощание. Дон Густаво организовал для них последний обед, Марии Элене было велено приготовить свежую воду, сделать тарталетки из рисовой муки и запечь фасоль в кляре. Эти рабочие были последними, кто работал в имении и кто потом в отчаянии шагал по пыльной дороге в Сан-Ласаро в поисках нового хозяина, владельца кофейной или сахарной плантации, который не даст им умереть с голоду.

Женщины, служившие в доме, паковали чемоданы, укладывали одежду, готовили мебель, которую сеньора хотела увезти с собой в город, а также немногие вещицы, которые напоминали бы ей об имении.

<p>Глава 14</p>

Сеньора Вальдес, двое ее детей, Исабела и новая служанка Мария Элена заселились в жилище дона Хуана поздно вечером в день, который делит неделю пополам, а именно в среду, в марте месяце 1904 года.

Они прибыли грязные, голодные, мучимые жаждой. И все из-за того, что вторую часть путешествия проделали на одном из новых поездов, соединявших восточную часть Кубы со столицей. Маленькая Каталина орала всю дорогу, дралась со своим братом Хайме и мешала Исабеле, которая крестилась каждую минуту на протяжении всех шести часов пути.

Дом в Гаване располагался на улице Агуяр, в квартале от парка имени Сервантеса. Едва войдя в дом, они открыли окна, и приторный ночной воздух окутал их с ног до головы.

Донья Инес стала направо и налево раздавать указания. Исабеле было велено вымыть полы, а Марии Элене заняться постелями. Сама она достала остатки еды из корзины, приготовленной в дорогу, накормила детей и, словно тоже была из прислуги, стала распределять всех по комнатам.

– Здесь будет спать моя дочь. Здесь – мой сын. Проветрите главную спальню и развесьте одежду по шкафам, – сказала она женщинам, которые суетились, чтобы облегчить задачу госпоже, а в это время ее муж, словно мешок с зерном, затерялся в углу гостиной и в закоулках собственной души и только смотрел на жену, удивляясь ее энергии.

Сеньора Вальдес не хотела терять ни секунды. Ее преследовало горькое ощущение, что с тех пор, как она покинула родительский дом и вышла замуж за Густаво Вальдеса, она пошла против времени, против себя самой и против своего счастья. И правда, она никогда не была полностью счастлива. Даже когда родился Хайме, ведь она быстро забеременела снова.

И появилась эта девочка.

– Эта девочка, – повторила она, вспоминая роды и то, как в первый день жизни малышка отвергла ее, и она приняла это близко к сердцу.

Всякий раз, когда она целовала этого ребенка и та отвечала ей явным неудовольствием, она вспоминала ее безутешный плач, недоверчивый взгляд и ее неприятие. Эта сцена навсегда запечатлелась в памяти.

Донья Инес, которая не верила ни во что и ни в кого, велела по всему дому расставить распятия и статуэтки Святой Девы, черные и белые, с младенцем Иисусом на руках или воздевшей к небу ладони.

И разложить головки чеснока. Исабела – единственная, кого не тошнило от этого запаха – сплетала их в связки и вешала на гвоздик над каждой дверью, а также засовывала под кровать. Еще немного, и запах стал бы невыносимым.

Если донья Инес открывала в кухне кран, собираясь сделать глоток для утоления жажды, то сначала набирала немного воды в ладонь и касалась ее кончиком языка – убедиться, что вода не отравлена.

Когда на гаванском горизонте стало рассветать, сеньора почувствовала, что силы ее покинули. Наконец дом был приведен в порядок.

Улицы потягивались после сна.

Коты шарили в помойках.

Бродячие собаки бежали по брусчатой мостовой, оставляя следы когтей.

Гавана – это шрам на душе.

Ливень ностальгических воспоминаний.

Флаги, знаменующие горечь.