Если сделаешь, как мы договорились, я оставлю вам в собственность землю, на которой работает Доминго.

Больше повторять не буду.

Не заставляй меня все усложнять. (…)

Хайме зажег сигарету, и комната наполнилась дымом.

– Клара, пожалуйста, скажи мне, куда ты едешь…. – Казалось, он встревожен.

Она уложила в сумку со своими инициалами блузки, юбки, вязаные кардиганы, белье, чулки и пару обуви на смену. И все необходимое для поддержания красоты.

Она перевела дух, прежде чем ответить:

– Нам нужен международный агент, чтобы продвигать продукцию «Светоча» в Европу. Фигероа договорился о моей встрече в Мадриде с лучшим из них. Бельгиец, с которым я увижусь через пару дней.

– Ты намереваешься ехать одна?

– Да. Я еду завтра утром. Так спокойнее, лучше приехать заранее, чтобы не пришлось бежать бегом.

– Ты сама поведешь? Возьмешь «рено»?

– Да.

– Но это может быть опасно! – вскричал Хайме. – Ты уже не в том возрасте!

– Самый подходящий возраст для того, что я задумала. Либо мы выкрутимся, либо конкуренция нас сожрет, – сказала она.

– Клара, послушай меня, пожалуйста, – стал упрашивать Хайме, изменив тональность. – У нас обеспеченное будущее. «Светоч» – преуспевающая фабрика, и ее не нужно развивать, чтобы гарантировать нам пышные похороны. Я не хочу, чтобы мне позвонили среди ночи и сообщили, что произошло несчастье из-за того, что тебе приспичило ехать в Мадрид.

– Такого не будет.

– А если будет? Подойти сюда.

Хайме подошел к ней, и Клара ощутила запах мужчины, которого она так и не смогла полюбить. У нее кровь застыла в жилах. Теперь она знала, что ее брак был не просто аморальным.

Он был преступным.

Слезы покатились по щекам, и боль, которую она усмиряла год за годом, забурлила снова.

– Мне важно только, чтобы курсы продолжали иметь смысл, чтобы все работницы и дети работниц умели читать и писать, чтобы им не надо было протягивать карточку бедняка во время шествия в День волхвов[96] и чтобы юные барчуки не брюхатили незамужних женщин и вдов.

Она закрыла замки чемодана и поставила его на пол.

– Из-за всего этого я хочу, чтобы «Светоч» развивался. Когда я умру, думаешь, мне важно будет, торгуем ли мы с Мадридом или Барселоной? Однако найдутся те, которые вспомнят, кто их вытащил из невежества. Раз уж мы не способны иметь наследников…

Клара стиснула зубы.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал Хайме.

– Но это правда.

– У «Светоча» есть наследники. Мой брат Леопольдо…

– А Каталину ты вообще не принимаешь в расчет? – Не ожидая ответа, она продолжала. – Она даже не знает, что является наследницей консервного завода. А тебя ни на йоту не волнует, что происходит на фабрике.

– Клара, пожалуйста… Зачем ты так сердишься?

Она продолжала, не слушая увещеваний Хайме.

– В самом деле, тебе это все равно, потому что ты не знаешь, что такое нищета. Она тебе не известна. Как неизвестно тебе и страдание. Худшее, что с тобой произошло, – это то, что мое тело не смогло дать тебе сына. Ты действительно не знаешь ничего, потому что всю жизнь только и делал, что валял дурака.

Кларе необходимо было выговориться, хотя упреки она делала не по адресу: ее настоящего врага уже не было в живых. Кровь пульсировала в жилах.

– И я никогда не смогу забыть, – она подняла кверху указательный палец, – как однажды ты напомнил мне, что я дочь какой-то там служанки.

Слова замерли у нее на губах.

– Думаю, мне лучше замолчать, Хайме. Завтра я уезжаю в Мадрид.

Она закрылась в ванной, и под шум воды истошный крик раненого животного разнесся по замку Святого Духа.

А в комнате трех крестов наследник семьи Вальдес горько раскаивался в том, что когда-то произнес эти слова.

<p>Глава 41</p>

В сентябре 1963 года, когда начался сезон тунца, Клара выехала из поместья на своем «рено 8» в направлении столицы, пообещав вернуться, и в зеркале заднего вида она еще долго видела Хайме, который провожал взглядом машину, удалявшуюся из Пунта до Бико.

Она едва отошла от долгой духоты над поймой реки, когда серо-бурое небо было обложено тучами, периодически проливавшимися бурными ливнями. Голова у нее все еще была тяжелая.

Она впервые отправилась в такую дальнюю поездку и боялась совершить какую-нибудь ошибку по неопытности. Имея множество намерений, она не знала, какое из них наиболее верное.

«Безрассудство», – сказал Хайме.

Она впервые подумала, что он, возможно, прав, но что было делать. Она никогда не нуждалась в мужчине, чтобы принять решение, так же, как не нуждалась в нем и донья Инес, которая твердо стояла на ногах в этом мире без дона Густаво. И это был ее самый главный завет.

«Я выполнила все задачи, которые она передо мной ставила», – сказала себе Клара.

Однако сейчас ей необходимо было самоутвердиться, понять, кто она есть, когда на заводе она подписывала бумаги и видела в зеркале свое отражение. Она уже не была дочерью Доминго, несчастного охранника, который умер, утопив себя в бутылке, засиженный зелеными мухами, означавшими наступившую смерть.