И подняла миску – миску ее матери, привезенную в эту страну через пять морей, последнее, что осталось от Анны Крупиной, не считая секретов в сердце и крови в венах. Теперь эта миска хранила холодное, серое исполнение лешачихиного обещания – ребенка для Искры. А землю сотрясал жестокий лешачихин смех. Когда она сбросила чашу с алтаря, лодочник нагнулся, чтобы ее поднять, и она восстала – огромной черной фигурой на фоне беззвездного неба. Искра вспомнила холодную сталь спускового крючка под пальцами, потом гром и наконец – голос лешачихи: он подзывал ее к земляному холмику и яме, где демонические лозы оплели тело лодочника и подняли над нечестивым колодцем из грязи, палок и костей. Блеск ножа – и когда миска наполнилась кровью, она поставила ее в заросли тростника, положила туда мертвого ребенка и принялась ждать, наблюдала, как мальчик задышал через щель в горле, как он заворочался. Тогда старая ведьма достала его из миски, положила на мох и наклонила миску, чтобы пролить сгущающуюся кровь лодочника.

Луч фонарика Миранды, мечущийся сквозь лозы и колючки. Ее зовущий слабый голосок. Змея. Бегство. Старая ведьма нашла мглу, которая поглотила их обоих. Дочь лодочника вырвало, ее рука была красная и распухшая, младенец дышал и слабо брыкался у нее на груди, и теперь старуха засомневалась. За два вдоха – один в той жизни, которую она знала до этой ночи, а второй – в той, что ей суждено прожить после, – ее дыхание выровнялось…

«Они оба мои, великая лешачиха?»

Молчание.

«Оба мои», – ответила ведьма.

Искра открыла глаза и почувствовала, как по спине ее хлещет обжигающий воздух.

На пятках у нее вскочили волдыри, резиновые подошвы башмаков плавились.

Она вспомнила, нет, это было не воспоминание – или было? Могло ли это происходить снова? Или это все еще разыгравшееся видение, а Лена Коттон еще не завопила и не отпустила руку старой ведьмы? Стоял ли еще перед Искрой выбор, такой, что не приводил к кровопролитию и скорби?

Старуха уперлась ладонями в ступеньки и поднялась, мокрая и потяжелевшая от крови, но слабая от ее потери.

«Таков всегда был твой путь…»

Искра с последним усилием перевернулась на спину.

Теперь она видела только голубое небо.

«Другого выбора никогда не было…»

В настоящем – никакой связи между рукой Лены Коттон и этим моментом; скорее время свернулось таким образом, что эти два мгновения соприкоснулись, несмотря на расстояние в целые годы; и последнее десятилетие Искры было лишь шагом за порог в ту же комнатку, откуда она тогда вышла, – старая ведьма вызвала в памяти прощальное воспоминание.

Миранде семнадцать, мальчику шесть, они сидят здесь, на ступеньках под тем же голубым небом, девушка складывает его пальцы в слова, учит языку, который Искре никогда не познать. Призывая волшебство куда более сильное, чем могла бы наворожить старуха, дух дома, банник или, наверное, даже лешачиха. Искра годами была частью этого волшебства и в то же время – существовала отдельно от него. Да, она завидовала, но и гордилась тем, что они его нашли и вместе взрастили. Они любили друг друга.

Ее нежно обдувал ветерок, унося дым, пепел, запах ее смерти. И вместе с самим лесом и созданиями на деревьях этот ветер пел похоронную песнь по Искре Крупиной.

Она закрыла глаза.

И умерла.

Дьявол, ей-богу

Коттон стоял в двери бани, держа в руке мачете. Всмотрелся во мрак, глянул по углам и вошел внутрь.

Что-то тяжело ударило его в спину. Пастор на миг испугался, что упадет на печь, где до сих пор догорал огонь, но нет, он рухнул в стороне от нее, приложившись плечом к камню. Мачете отлетело на землю.

Что-то маленькое, когтистое, грозное…

«мальчишка, чудовище, дьявол, ей-богу!»

…приземлилось в открытом проеме.

Рыбная вонь.

Боль в левой икре.

Ему в ногу впилась острога!

Коттон с воплем ухватился за древко и выдернул его.

Затем ринулся в атаку, и чудовищное дитя отпрянуло, споткнувшись в проеме и упав ничком на землю, где в сером свете дня Коттон сумел разглядеть существо – и это зрелище подействовало на него, будто удар под дых.

Он увидел Лену, бледную и окровавленную, и старую ведьму, которая подняла мерзость над багровыми простынями. Его бритва сверкнула, жена вскрикнула. Он держал существо за ногу, пока из него выливалась кровь. Старая ведьма трясущимися руками приняла отвратную тварь обратно. Лена, увидел он боковым зрением, тоже умерла. Как и существо, о да, старуха накрыла свою миску наволочкой, оно умерло, умерло, УМЕРЛО!

А значит, этого не могло быть, этой твари, которая прямо сейчас перекатывалась на земле, пока Коттон шагал из бани к ней.

– Ты не мой, – произнес пастор мягко, тыкая существо острогой.

Оно отпрянуло и открыло рот, словно желая закричать, но не издало ни звука. Зубы у него были маленькие и кривые.

Коттон перехватил палку другой стороной и дважды стукнул существо по рукам.

Оно перекатилось, прикрыв голову, и Коттон, перевернув палку обратно, занес ее повыше и воткнул зубья твари в правое плечо, повалив лицом в грязь, будто пронзенную копьем лягушку.

– Ты не мой! – завопил он, брызгая слюной.