Читаем Дочь часовых дел мастера полностью

Комната, которую она выбрала для себя, была маленькой, зажатой между двумя другими, побольше. Ей всегда импонировали тесные пространства – какая-то связь с утробой, несомненно. Правда, в комнате не было письменного стола, так что Джульетте пришлось пристроить пишущую машинку на крышку орехового комода, который стоял под окном. Не роскошно, конечно, зато функционально, а в ее положении можно ли желать большего?

Джульетта села в изножье металлической кровати, на выцветшее от времени лоскутное покрывало. На стене напротив висела картина: темный лес, почти чаща, а на его фоне – яркий, какой-то неоновый рододендрон. Рамка держалась на гвозде при помощи проволоки, та заржавела от времени и, казалось, вот-вот должна была рассыпаться в прах. В пустотах потолка над головой что-то скреблось, да так, что картина вздрагивала.

В тишине и покое Джульетта расслабилась, только сейчас осознав, как была напряжена до этого. Ей давно хотелось уложить ребят спать, чтобы побыть наедине со своими мыслями; и когда это наконец случилось, она почувствовала, что ей не хватает знакомых звуков, той глубинной уверенности в себе, которую внушали дети. В доме царило безмолвие. Непривычное. И Джульетта была одна посреди этого безмолвия.

Она открыла чемодан и поставила его рядом с собой. Кожа на уголках совсем истерлась, но это был верный друг, еще со времен репертуарного театра, и она была рада, что чемодан и сейчас с ней. Ее пальцы задумчиво скользнули между двумя стопками аккуратно сложенных платьев и блузок, и Джульетта задумалась, стоит ли доставать их сейчас.

Наконец она решилась: извлекла из-под одежды маленькую бутылочку и спустилась по лестнице.

Прихватив из кухонного шкафа стакан, она вышла из дома.

Воздух внутри садовой ограды был теплым, сумерки – голубоватыми. Стоял один из тех долгих летних вечеров, когда кажется, будто день раздумал переходить в ночь и так и застыл в одном мгновении.

В каменной ограде была калитка, за ней начиналась пыльная полоса земли, которую представитель АИИ назвал «дорогой для экипажей». Дорога скоро привела Джульетту к садовому столу, установленному на травянистом пятачке между двумя ивами. У их корней, в овражке, жизнерадостно журчал ручеек. Точно не река; скорее, приток, – предположила она. Поставив на стол стакан, она стала наливать в него виски, аккуратно, чтобы не перелить за половину. Когда умозрительная средняя линия была достигнута, она расщедрилась и добавила еще чуть-чуть.

– До донышка, – сказала она сумеркам.

Первый же глоток, медленный и тягучий, бальзамом пролился на душу. Джульетта закрыла глаза и впервые за много часов позволила себе подумать об Алане.

Интересно, что бы он сказал, узнав, что она с детьми здесь. В свое время ему тоже понравилось это место, хотя не так, как ей. Крохотная деревушка на берегу Темзы и особенно причудливый старый дом с двумя фронтонами на ее краю стали слабостью Джульетты, из-за которой он часто ее дразнил. Называл «романтической особой», раскатисто напирая на звук «р».

Возможно, он был прав. Но ее романтизм всегда был не самого последнего разбора. Даже когда Алан отправился во Францию, она подавляла желание осыпать его в каждом письме нарочитыми уверениями в своей любви. В этом не было необходимости – он знал о ее чувствах, – а пойти на поводу у одиночества и войны, позволить им склонить ее к сентиментальности, которой она будет стыдиться потом, вновь оказавшись лицом к лицу с Аланом, значило признаться в недостатке веры. Разве от того, что Британия вступила в войну с Германией, ее любовь к мужу выросла? А в те дни, когда он, повязав фартук и насвистывая, жарил на ужин рыбу, она, значит, любила его не так сильно?

Нет. Определенно, решительно и твердо – нет.

Вот почему, вместо того чтобы переводить бумагу на клятвы и обещания, выманенные войной, они выражали уважение друг к другу тем, что не писали ничего, кроме правды.

Последнее письмо Алана лежало у Джульетты в кармане, но она не спешила его доставать. Вместо этого, прихватив бутылочку, она пошла по заросшей травой дороге к реке.

Письмо Алана стало для нее и тотемным столбом, и первым верстовым камнем того пути, в который она отправилась в одиночку. Оно было с ней в бомбоубежище в ту ночь, лежало в томике «Дэвида Копперфилда», которого она взялась перечитывать. Пока старая клуша из тридцать четвертой квартиры щелкала вязальными спицами и напевала «Мы встретимся вновь», а четверо мальчишек Уитфилдов носились, наступая людям на ноги, и орали как оглашенные, Джульетта снова и снова пробегала глазами строки, в которых Алан описывал Дюнкерк, – сильно прореженные редактурой, несомненно, но все же поразительно живые. Он писал о солдатах на берегу и о том пути, который привел их туда; о деревнях, мимо которых они шли, о малышах и пожилых женщинах с кривыми, как луки, ногами, о телегах, доверху нагруженных чемоданами, птичьими клетками и узлами из вязаных покрывал. Эти люди пытались спастись сами и увезти свой скарб от ужаса и разрушений войны, но для них нигде не было безопасного места.