ДО СЕДЬМОГО ПОТА

Дональд УЭСТЛЕЙК

Марго повернулась ко мне.

– Давай поговорим о морали, – начала она. Я ей не верил! Напустив на себя беспечный вид, я поправил под головой подушку и спросил:

– Морали? Какого же рода?

– Твоей, милый Родерик. Дай мне сигарету.

Я прикурил две, одну отдал ей, пристроив на простыню между нами пепельницу. Как-то, ради смеха, я поставил холодную стеклянную пепельницу ей на голый живот, а она не моргнув глазом ткнула тлеющим концом сигареты мне в ногу. Это случилось еще до того, как я узнал ее получше и научился не терять бдительности.

– Мораль, – произнесла она задумчиво, выпуская дым и словно размышляя над смыслом слов. – Что ты думаешь о морали, Родерик?

Полным именем она звала меня, когда ей хотелось меня подразнить или рассердить, но я не заглотнул приманку.

– Мораль, – отвечал я, пытаясь осторожно выяснить ее намерения, – мораль, по-моему, хорошая вещь.

– Да? А как ты думаешь, ты высокоморален, Родерик? У тебя в наличии нравственность?

– Примерно на среднем уровне.

– Вот как? Родерик, я ведь замужем.

– Об этом я осведомлен.

– А то, чем мы занимаемся так возмутительно часто, называется адюльтером. Знаешь такое слово?

– Что-то слышал.

– Это аморально.

– И незаконно, – добавил я, все еще пытаясь нащупать суть дела, – но, если ты не забеременела, это наружу не выйдет.

– Если ты прелюбодействуешь, Родерик, то ты лишен морали.

– Морали должно быть в меру, – сказал я, – всего должно быть в меру. Кроме секса, конечно.

– Прекрати.

– Прости. – Я переменил позу. Она глядела на меня серьезно.

– Умеренной морали быть не может, это просто глупость, – произнесла она.

– Прими мои извинения.

– Или ты нравствен, или безнравствен. Грешен или невинен. Если грешен – больше вопросов нет: ты аморален. Совершить один грех – то же, что совершить их все.

– Это что, твоя собственная теология?

– Теология тут ни при чем, я говорю о нравственности. Если ты совершаешь нечто аморальное по какой бы то ни было причине и сознаешь эту аморальность – больше с тобой говорить не о чем.

– А как насчет тебя? Без партнера тут не обойтись.

– Я это сознаю, Родерик, – она холодно усмехнулась, – и не претендую на высокую мораль.

– Здорово.

– Если я способна на один аморальный поступок, – продолжала она рассуждать, – я знаю, что способна на любой из них. Все – что угодно, все – что необходимо. А как ты?

– Я?

– Ты никогда не занимался самоанализом, подозреваю, ты ни разу не задумался о собственных взаимоотношениях с общепринятыми моральными нормами.

– Леди, вы выиграли сигарету.

– А джентльмен проиграл.

– Проиграл что?

Она повернулась и села, тыча сигаретой в пепельницу.

– Поживем – увидим.

– Увидим что?

– Насколько ты глуп.

– Ну, довольно-таки глуп.

– Понятно. Но не слишком ли глуп? – Она посмотрела мне прямо в глаза – страстное лицо, высокие скулы, синие холодные глаза, чувственный рот – какая-то первобытная, до ужаса эротичная красотка. – Ты понимаешь реальные следствия той философской истины, которую я тебе сейчас изложила? Раз свернув с пути истинного, ты должен быть готов к любому аморальному деянию, если потребуется. Знаешь, почему? По той простой причине, что, отказываясь поступать аморально, ты признаешь, что подобное поведение противоречит твоей натуре. С другой стороны, если аморальный акт представляется для тебя выгодным и ты уже совершал подобное в прошлом – тогда ты не смеешь возражать и отказываться. Согласен?

Разумеется, я бы согласился со всем, что бы она ни сказала.

– Ну хорошо. – Она погасила сигарету и поднялась, довольная. – Одевайся. Через час Чарльз будет дома.

– Это все? – вопросил я. – Разговор окончен?

– А что еще говорить? Ты согласен, что безнравственный человек не может отказаться от выполнения любого аморального деяния, за исключением того, который противоречит его собственным интересам. Вот и все.

– Я думал, ты все это ведешь к чему-то.

– Не дури, Родерик, – рассмеялась она. – Ну-ка, подымайся.

– Мне бы хотелось сходить в душ. – Мне нравился их душ – весь в голубом кафеле.

– Нет, не сегодня. Одевайся и выметайся.

Жалко. Но она бывает так строптива и переменчива, что иной раз лучше и убраться. Я встал и оделся.

Она всегда давала мне пятерку на такси. Да, а когда мы куда-нибудь ходили вместе, совала мне двадцатку на оплату двенадцатидолларового счета в кафе и никогда не заикалась о сдаче. Марго – не первая женщина в моей жизни, с которой у меня сложились подобные отношения, но зато она была намного моложе и очень привлекательна. Сначала я поражался ей, а потом осознал, что это следствие ее дикарской, беспощадной прямоты.

Однако нынешним вечером привычной пятерки не появилось. Вместо этого она сказала:

– По прошествии четырех месяцев, Родерик, вынуждена сообщить, что твои услуги больше не требуются.

– Прошу прощения?

– Твоя служба закончена, – усмехнулась она.

– Но, Марго...

– Ну-ну, милый. Не говори ничего, все это вздор.

– Но...