Читаем До кислотных дач полностью

Саня не церемонится. Уходит в самый дальний угол, таз швыряет на пол дном вверх и принимается колотить по нему без остановки. Поднимается такой колокольный звон, что любой приход позавидует. Не удивлюсь, если окажется, что Саня был барабанщиком какой-нибудь подвальной группы с названием «ООО „Гаражный кооператив“».

Наш потолочный житель на приманку клюет, и теперь главное, чтобы план сработал как надо и тварь, в попытке пролезть на чердак, не продолбила потолок. Торможу лишь однажды, когда крышку люка открываю и проверяю, не ползет ли тварь обратно. Дальше уже как в лучших играх-бродилках про паркур. По лестнице я не спускаюсь, а почти пролетаю, перепрыгивая через ступеньки и забывая, что не все мое детство прошло на улице. Нырять с забора в кучу свежевыпавшего снега — это не то же, что ползать по поручню. В детстве ни инстинкта самосохранения не было, ни страха высоты. В детстве я не думал, что это может быть не сугроб, а занесенная снегом бетонная плита над теплотрассой с металлическим люком, о который я переломаю себе конечности. Я вообще не думал, что делаю и для чего. Сейчас я стараюсь руководствоваться тем же правилом.

Я кот.

У меня девять жизней.

Звучит как бред, но уверенности в том, что мои новые друзья — а теперь уже семья — не выдуманные, у меня по-прежнему нет.

Приземление получается удачным, а вот найти часы в темноте с моим зрением оказывается гораздо сложнее, чем представлялось. В какой-то момент я просто лихорадочно начинаю руками по полу шерудить, пока часы сами под пальцы не попадут. Саня же ни на миг оборотов не сбавляет.

В итоге часы оказываются между перекладинами перил. Я их подбираю, на ноги встаю и понимаю, что мне в затылок дышат. По коже мурашки пробегают, на лбу пот выступает. Хочется верить, что это реакция на хаотичные и энергозатратные поиски, но если кто-то спросит: «Испугались?» — я отвечу: «Обосрался».

В этот раз меня к полу не примагничивает, и тело на сигналы мозга реагирует. Я лишь голову поворачиваю и боковым зрением вижу, что никого нет. К перилам отшатываюсь и, держась за них, до первого этажа добираюсь. Шаг в сторону приоткрытой двери делаю, и тут же распахивается входная.

Мы с Дэном взглядом пересекаемся, и я торможу.

— Дверь не закрывай, — говорю громко, стараясь перекричать алюминиевый тазик. Кто бы мог подумать, что в наши руки попадет оружие массового поражения в виде таза и Сани с фомкой.

У меня от этой какофонии не на шутку начинает болеть голова.

— Как только я спущусь, готовьтесь.

На вопрос «К чему?» ответить уже не успеваю. Ноги сами тащат меня обратно наверх. Сначала в комнату, за телефоном и старой колонкой, что ждала своего часа, а потом обратно. Тварь упорно потолок роет, и если прислушаться, то слышно, как она уже по дереву шкрябает, а значит, еще чуть-чуть, и там засияет дыра.

Телефон подключаю к колонке и, трек перемотав на середину, нажимаю на Play.

Секс. Гнев. Новый русский рейв.

Колонка от баса дребезжать начинает, а ее звук перекрывает алюминиевый звон. Когда паук на мне полностью сосредотачивается, деру даю из последних сил. На первом этаже колонку выбрасываю в открытую дверь, а остальные в стены вжимаются, чтобы не задело. Мне неприятно прилетает одной из восьми ног в челюсть, но не смертельно и не так больно, как могло бы быть.

Наш новый безумный питомец вылетает на улицу вслед за колонкой, а Дэн закрывает дверь. Лева страхует вторую. Музыка с улицы играет совсем недолго, соединение с колонкой быстро обрывается.

— Ты в порядке? — Женя подходит ко мне, и я руки перед собой выставляю, давая понять, что ближе не надо.

Меня хватает только на то, чтобы показать большой палец вверх. Гравитация, как самая бессердечная сука, притягивает меня к полу, на который я ложусь, как после лютого захода в слэм. Усталость есть, в рожу получил, музыка была. Смело можно сказать: «Засчитано».

— Где Рыжий? — тут же спрашивает Кирилл.

— С Саней наверху.

— Саша тут? — На вопрос Жени киваю.

Паук в дверь ударяется, и Дэн от нее отскакивает. Я лишь голову поворачиваю на шум. Еще один удар, а потом раздаются вопли, стремительно удаляющиеся в неизвестном направлении. На эту ночь, как и на любую с пятницы на субботу, все, что за забором, для нас не существует.

Все поднимаются по лестнице. Со мной только Лева остается. Он смотрит на меня сверху вниз, и первое, о чем я думаю, — что сейчас получу с ноги в лицо. Не знаю, откуда в моей голове эта мысль, но я вижу примерно ту же картину, что мне Дача показывала. Только вместо сердца — моя голова, и под его старыми белыми кроссами мои мозги.

Мы смотрим друг на друга молча. Не сказать, что это вызывает у меня сильный дискомфорт, скорее смятение. Он мог бы задать любой вопрос, подать руку или уже раздавить меня, как таракана, но продолжает сверлить взглядом, который я не могу понять. На его лице напрочь отсутствуют эмоции — либо они мне недоступны.

Лева сейчас как код, который нельзя считать.

— Че уставился? — спрашиваю, не выдержав возникшего напряжения. — Ты или руку дай, или добей.