Чтобы убедиться, на корточки присаживаюсь и тихо с себя кроссовки снимаю. Первую кидаю в кухню, она грохочет где-то у холодильника, и тварь бросается туда не задумываясь. Я же перепрыгиваю скрипучие ступеньки и застываю на месте, понимая прекрасно, что она куда-то сюда поползет, а после кидаю вторую кроссовку в стену, где диван стоит. Она попадает в картину и сваливается вместе с ней. Паук бросается в угол и, врезавшись в него со всего размаху, отлетает на диван, а потом на пол. Пока тварь сама вокруг себя шум создает, я добираюсь до второго этажа и снова затихаю. В моих карманах пусто, и поблизости нет ни одного предмета, который может издать хоть какой-то звук. Остались только часы…

Вспоминаю о них, лишь когда к лестнице чердачной подхожу. Чтобы люк открыть, придется шуметь, поэтому часы снимаю с запястья. Приподнимаю крышку, проверяя, что затея это не бесполезная. Крышка поддается, и я застываю, наблюдая за быстрыми движениями изуродованных ног. Бросаю часы вниз, но это не срабатывает. Слишком тихий удар, тварь его не слышит, и все, что мне остается, — это карабкаться вверх. Рожей упираюсь в незнакомое лицо — его обладатель прижимает палец к своим губам. Помогает мне удержать равновесие, чтобы я не слетел вниз, а я обращаю внимание на рукав — бело-бирюзовая олимпийка.

Мне жестами объяснять приходится, что предмет нужен громыхающий, чтобы отвлечь. Изображаю нечто квадратное, показываю, как кидаю, а тварь убегает за подачкой. Незнакомец следит за моей пантомимой внимательно и в сторону отходит. Замечаю, что он, как и я, без обуви, а за ним в отдалении лежит Рыжий.

Он обрубленную цепь приносит; за верхнее звено придерживая, осторожно опускает ее вниз, между мной и люком, и только потом передает в руки. Три пальца показывает, потом два; когда вижу один — швыряю цепь в пролет. Она тарахтит звеньями, и этого шума оказывается вполне достаточно, чтобы паучище уползло, а я за это время с чужой помощью успел залезть на чердак и закрыть за собой крышку люка.

На цыпочках к Рыжему подбегаю и за плечо тормошу. Он дышит, но других признаков жизни не подает, лежит в полной отключке. Незнакомец жестами объясняет, что Миша головой ударился и вырубился. Это понять было проще всего. Ответ на мой немой вопрос, как он его сюда затащил, понять гораздо сложнее. Диалог на языке жестов у нас не клеится, поэтому незнакомец берет меня за руку и принимается выводить по букве на ладони.

Наш общий с Рыжим спаситель — Саня, и рядом с ним я как за щитом.

Мне хочется спросить: «Где ж ты раньше был, Саня?» А потом понял, что Саня тут — единственная помощь, на которую была способна Дача, устроив рейв не для живых, а для мертвых.

<p>22</p>

Можно было бы обсудить ситуацию, поделиться планами на выходные и решить, какое мясо брать на шашлык, но вместо этого мы с Саней от каждого шороха в полной тишине вздрагиваем. Паукообразное нечто все еще по дому ползает и упрямо со второго этажа не спускается. Я от пола чувствую, как оно по потолку медленно ногами перебирает, и не верю, что мы тут до утра просидим, а остальные продолжат спокойно тусоваться на улице, даже не подозревая, в какую ловушку мы себя загнали.

Взглядом упираюсь в старенький холодильник «ЗиЛ» и осознаю, что если его сюда затащить смогли, то и наш новый питомец залезет. По той остервенелости, с которой он кидается на шум, предполагаю, что он плевать хотел на свою целостность. Оторвет себе лапу или руку и даже не заметит.

Главное — сожрать кого-нибудь.

Кормом для паука мне становиться не хочется. Я вообще не люблю пауков. Лапки, глаза, паутина… Меня от одной мысли о них передергивает. Саня на меня смотрит вопросительно, головой указывая вверх. Отмахиваюсь, чтобы очередной распальцовкой ненароком еще одно чудовище не призвать. Чидори не работает, теневые клоны не создаются, да и техника копирования мне недоступна… Чего понапрасну гнуть суставы?

Дача в спину толкает, и я оборачиваюсь, надеясь на хорошие новости, только ничего положительного не чувствую. Какая-то сплошная безнадега вокруг. Сейчас бы до часов добраться, чтобы время откатить, но они валяются где-то между первым и вторым этажом. Дверь здесь всего одна, и ведет она прямиком в пустое гнилое брюхо.

Мне в голову отбитая идея приходит.

Пальцем по полу стучу, прислушиваясь. Паучок лапками перебирает, вибрация расходится по всему полу и отдает в тело. Стучу кулаком — тварь в ответ в потолок ударяет и хрипит истошно. Смотрю на Саню, который следит за мной внимательно, и вижу в его взгляде понимание. Как минимум его лицо прямого вопроса — «Ты поехавший?» — не выражает. Саня и сам о пол долбить руками может, но мы находим фомку и старый алюминиевый таз, который он будет беспощадно избивать, а я в это время попытаюсь часы свои найти. Или попробую хотя бы остальным сигнал подать либо дверь закрыть, чтобы тварь на улицу не выползла.

Проще было бы Дачу попросить, но она как будто в прострации. Ее словно сотни чертей где-то таскают и разрывают в разные стороны. Я уже благодарен ей за Рыжего. Остальное как-нибудь вывезем.