Читаем Дни чудес полностью

В тридцатые годы прошлого века знаменитый немецкий драматург Бертольт Брехт ввел в обращение театральную технику, название которой можно вольно перевести как «эффект отдаления». Он просил актеров дистанцироваться от передаваемых на сцене слов и эмоций, чтобы зрители могли бесстрастно задуматься о политических темах его пьес. Но мне кажется, он не осознавал, что отстраненность его актеров была гораздо более точным отображением человеческих чувств, нежели все эти стенающие натуралисты и актеры, работающие по системе Станиславского, «чувствующие» каждую эмоцию. Думаю, Брехт натолкнулся на всеобщую правду: человек, по сути дела, никогда не понимает, что чувствует, – все это запрятано под наслоениями привычек и отговорок. Чтобы отыскать правду, надо посмотреть на себя со стороны и проанализировать свои поступки. Ибо правда подчас вселяет ужас.

Часто это бывает совсем просто. Я был напуган ее взрослением. Напуган тем, что останусь один. Вот что я осознал, стоя в фойе театра «Уиллоу три» в окружении шепчущихся гостей, глядя, как моя дочь проносится по парковке, потом по тротуару и затем окончательно исчезает из виду.

Ханна

Окна и в самом деле грязные, и я с трудом различаю проносящиеся мимо поля. Мы с Кэллумом втиснулись в переполненный поезд, усевшись рядом с мамашей и ее маленькой дочкой, которая все время лягает меня по ноге. Мы почти не разговариваем, потому что сказать надо очень многое. Душный вагон, забитый семьями с детьми, – место не очень подходящее. А потому мы сидим и смотрим в окно, делая вид, что любуемся пейзажами сквозь пыль и грязь.

Мы это сделали. Мы сбежали. Мы едем на локальный фестиваль комиксов в Бристоль и вернемся через два дня. Но в данный момент важно не возвращение, а то, что мы придерживались плана, придуманного, когда мы свалили из театра. В каком-то смысле в случившемся виноват Джей. Вероятно, если бы я спросила папиного разрешения и он сказал бы «нет», на этом все и закончилось бы. Но поскольку все произошло так неожиданно, мне охренительно захотелось поехать. Я пошла домой, набила рюкзак одеждой, оставила папе коротенькую записку (не помню, что я там написала) и переночевала у Дейзи. Кэллум ждал меня на вокзале в восемь часов утра. Потом мы уехали. Мне пришло от папы около сорока эсэмэсок, и еще он звонил маме Дейзи, чтобы удостовериться, что я жива, но не требовал, чтобы я поговорила с ним, и не сказал, что я должна ехать домой, – просто просил передать, что будет там, если он мне понадобится. Должна признаться, я переживала из-за него и стала сомневаться в нашем плане. Но потом я вспомнила, как он кричал на Кэллума и как это было обидно. Мы собирались попросить у него разрешения поехать, собирались познакомить папу с сестрой Кэллума и пообещать, что будем спать в разных комнатах. Я была готова на компромисс: вернуться домой в воскресенье вечером, а не в понедельник, чтобы успеть на прием в больницу. Но мне не представился этот случай, потому что Джей все испортил. И почему-то мне совсем не хотелось идти в больницу. Не в этот раз. Я всегда была хорошей пациенткой: выполняла все, что велели, принимала все лекарства, все меры предосторожности, делала упражнения – всю жизнь. А на этот раз решила взбунтоваться.

Поезд неожиданно начинает описывать дугу, и гипнотический ритм колес сбивается. Шум действительно очень резкий. Кэллум протягивает ко мне руку, и я сжимаю ее.

Фестиваль проходит в большом отеле неподалеку от вокзала. Кэллум привез в рюкзаке альбом, заполненный его лучшими рисунками. Я считаю, что они потрясающие, но вчера вечером он, очевидно, не один час просматривал свои работы и постепенно отвергал отличные вещи. Сегодня он то и дело переходит от восторга к безумному беспокойству. Такой разговор поддерживать трудно, так что пусть тараторит себе, пока мы идем по теплым незнакомым улицам.

– Это была плохая идея, правда? – часто повторяет он. – Спорим, приедут сотни художников. Кто посмотрит на мою паршивую мазню? Блин! Прости. Господи, какое громадное здание! Ты знаешь, что на фестиваль приедет Гарет Эллис? Офигенно! ОФИГЕННО! Как ты себя чувствуешь? Хочешь вернуться домой?

– Кэллум, заткнись!

Когда мы прибыли на место, он таки заткнулся, потому что просто онемел от потрясения. Фестиваль проходит в огромном конференц-зале на первом этаже гигантской современной гостиницы. Основное пространство занято длинным рядом издательств, столы которых завалены коробками с комиксами, игрушками и фигурками персонажей. Есть стенды независимых издателей и индивидуальных редакторов, которые демонстрируют фотокопии своих работ, скрепленные ручным степлером. Между столами толпятся сотни людей – в основном мужчины лет тридцати в джинсах и футболках, лысеющие и с выпирающими животами, – снующие вокруг и толкающие друг друга. Я чувствую себя экзотическим пришельцем.