Читаем Дневник. Том 2 полностью

26 июня. Проснулась в 7 часов утра. В слесарно-токарной мастерской, находящейся в подвальном помещении по нашей лестнице, уже пущен станок с электрическим приводом, и его завывания разбудят мертвого. Гудят иногда до поздней ночи.

Уже полтора года тому назад все жильцы нашей лестницы с проф. Максименковым, лауреатом, членом-корреспондентом медицинской Академии наук во главе подали в райсовет заявление с просьбой об изъятии этой мастерской. Состоялось даже постановление – убрали ту мастерскую и вселили новую. Ни жильцы, ни домовое управление права голоса не имеют. Все то же презрение к обывателю, возведенное в принцип.

Для характеристики Наташи: она меня спросила не так давно, нет ли у меня материалов по русскому костюму для «Бориса Годунова». Я ей вынула огромный альбом Мейерберга[248], где оказалось все, что ей было нужно. Нельзя ли отнести альбом к Мосееву? Я ответила, что давать книгу любовнику моей невестки было бы странно [и даже неудобно], что она может срисовать все, что ей нужно, но прошу моих книг никуда не уносить. Я ушла в кухню, а когда вернулась, альбом был уже положен в шкаф. Наташа ушла. Мне показалось подозрительным ее миролюбие. Я вынула альбом: из него были выдраны десять больших листов.

Наутро я заявила, чтобы она немедленно принесла мне вырванные страницы. Поднялся крик: она ничего не вырывала, я всегда подозреваю ее в воровстве, это возмутительно и т. д. [На эти крики я холодно] сказала, что если она не вернет мне эти листы [завтра же], я расскажу Васиным товарищам и устрою скандал. «Вы меня не запугивайте». На следующее утро выдранные страницы лежали у меня на столе!

26 июня, <вечер>. Отправилась с утра в поиски сандалий для Сони. Это уже третий день [хождений по мукам]. Была я в ДЛТ, в Пассаже, в Сызранском универмаге (это уже за городом, в Благодатном переулке[249]), во Фрунзенском[250]; нигде ничего. Вернулась в Пассаж и купила босоножки на толстой резиновой подошве, ужасные, но за неимением лучшего… И вот наблюдала. Все внимание сосредоточила на лицах, хотелось найти хоть одно веселое, беззаботное лицо. От ДЛТ, по Большой Конюшенной и затем по Невскому до Пассажа. Всё морщины; озабоченные, безотрадные лица. Наконец высокий интеллигент средних лет, загорелый, идет, опустив голову, и улыбается своим мыслям. Быстро шагает Вл. Лифшиц, нахмуря брови, ничего не видя, и что-то шепчет себе под нос; верно, сочиняет лирические стихи, которые не напечатают. Вот молоденькая веселая девушка с двумя тоже веселыми юношами.

Я пробродила и проездила на трамваях четыре часа, – эти трое да загорелый ученый (я думаю, что это был ученый) – единственные улыбающиеся люди, попавшиеся мне навстречу.

Надо бы сходить на футбольный матч. Вероятно, там много бездумных лиц. Но улыбаются ли эти озверелые футболисты?

В трамвае на площадке стоял красивый мальчик лет 12 с очень незаурядным лицом, хорошо одетый. Напряженно-озабоченное выражение лица. Что это такое? Кому же на Руси жить хорошо?[251]

Мне кажется, что угнетенное состояние целого народа проявляется в каких-то флюидах, в каких-то радиоволнах, посылаемых нашим мозгом, которые бессознательно или подсознательно воспринимаются всеми.

Заходила Наталья Васильевна. Она начала читать мою «Русскую старину»[252] с 1-го тома 1870 года. Два тома уже прочла, теперь взяла следующие два.

Когда-то бедный А.О. Старчаков мечтал: «Бросить бы всякую службу, жить в Детском и читать Вашу “Русскую старину”». Не удалось ему это.

Вновь арестована Муся Малаховская. Говорят, что в Москве много арестовано уже прежде «репрессированных». Хорошо, что она сидит в таком глухом углу. Ее хоть только сократили.

4 июля. Второй день лежу. Была недавно у д-ра Сорокиной, она нашла у меня расширение аорты, которое и дает боли. И ночью, когда так ноет сердце, я с ужасом думаю: а что, как не дождусь рассвета, не дождусь братьев? Боже мой, дай дождаться.

Конечно, эта зима не могла пройти для меня безболезненно.

Сонечка еще на даче у Толстых. Лежу одна, читаю «Русскую старину», Милюкова, Ségur’a. Девочки даже ни разу не зашли ко мне в комнату, чтобы узнать о здоровье. Они настолько привыкли принимать все как должное, что побеспокоиться со своей стороны обо мне им не приходит в голову. Впрочем, благодарности я никогда ни от кого не жду. Немножко бывает больно, но и только. Зато кто меня порадовал, это сербы. Единственный мужественный народ. Они не пошли в немецкое рабство, не пошли и в партийное.

Мне надо воспитать Сонечку так, чтобы она была наследницей моих вкусов, как я осталась верна папиным пристрастиям. Я от него получила одну книгу былин «Древнерусские стихотворения» издания 1804 года и памятники древнерусской литературы, у меня теперь их очень много, есть и собрание Гильфердинга, и многих других. Кроме Вебера (отца) я собрала уже много сказаний иностранцев, и будут деньги – буду собирать и дальше по русской истории. Грустно смотреть, как жены Павла Щеголева мигом разбазарили редкую библиотеку Павла Елисеевича.