Читаем Дневник. Том 2 полностью

Неужели умру, не увидев братьев? Это будет ужасно.

13 апреля. Среда. Пошла в церковь, хотела в последний раз послушать «Да исправится молитва моя»[698]. Опоздала. Народу тьма. Постояла немного у самого выхода и ушла – затолкали. Взяла очки почитать газету на стене дома. В «Ленинградской правде» статья некоего Чернова «О происхождении религиозных праздников». Читаю: «…и теперь еще христиане, для задабривания злых духов, делают на пасхальной неделе творожную пасху и красят яйца»[699]. Я расхохоталась вслух.

Вот до чего, и то ничего!

Прошлую неделю я всю пролежала. Звонит мне Кулишер, просит приехать, чтобы просмотреть вместе ее поправки. Узнав, что я лежу, предложила мне приехать и была в воскресенье 10-го. Была в высшей степени любезна. Она внесла очень много поправок – я следила по печатному тексту. Кое с чем я не соглашалась, А.С. миролюбиво мне уступала, но многое я и принимала. При быстром чтении трудно было уследить за всем. Многие мне хвалили мой перевод. Не знаю, как он получится теперь.

Надо достать еще работу, но это очень трудно. Полина Александровна сказала вчера, что Москва нас совсем обездолила, всю работу берет себе.

Зашла я в редакцию «Искусства». Занимающийся двухтомником Гольдони Анатолий Зиновьевич Юфит (очень молодой человек) порадовал меня тем, что, может быть, через полтора-два месяца они будут заключать договора – увы, без авансов, но все же договора. Посмотрим.

17 апреля. Светлое воскресенье.

Недели две тому назад Ольга Андреевна рассказала мне следующее: ее сотрудницы передавали, что сторожиха Никольского собора увидела в окнах храма свет. Взяв кого-то с собой, она вошла в собор и увидала молящуюся женщину в белом.

И эта женщина им сказала: «На Пасху будет снег по колено, а на Троицу (или на Петров день, О.А. не помнила) будет столько же крови». Я тогда не обратила на этот рассказ внимания. Вчера был хороший, довольно теплый вечер, радио предвещало на сегодня 10° тепла. С ночи пошел снег, шел весь день с вьюгой, ветром, намело сугробы, подмерзает.

Ольга Андриановна совсем пала духом. Неуютно.

За свою долгую жизнь я не видала такой погоды на Пасху.

В 14-м году мы с Юрием и братьями ездили в Ларино к маме на Пасху, помню, что это было 4 апреля. Реки разлились, снег оставался только на опушке леса, в тени. Мы все пошли в церковь. Чудесно было. Днепр и Дымка разлились, и в темноте ночи по черной воде мелькали двигающиеся светлячки. Это крестьяне из всех ближайших деревень плыли к заутрене на лодках с фонарями.

21 апреля. Из «Le cheval roux ou Les intentions humaines»[700] Эльзы Триоле: «Le maçon cassait le mâchefer, en chantant:

– Debout les damnés de la terre…Tu chantes bien, maçon, lui dis-je, nous sommes damnés. Mais à quoi cela nous servirait – il à présent de nous lever. Il aurait fallu y songer plus tôt…

– Peut-être, mais tant qu’il y va de la vie… Je construis la maison de mon enfant»[701].

В этом смысл жизни человечества. Construire la maison de son enfant. Мы этого смысла жизни лишены уже 38 лет. Отсюда деморализация.

В начале 20-х годов Оля Капустянская с разрешения властей реставрировала свой дом в Витебске, после чего дом у нее отобрали.

В прошлом, 54-м году, художник и фотограф Кириллов, ученик Остроумовой-Лебедевой, живущий в Печорах, выстроил себе небольшой каменный дом, проработав для этого всю жизнь. Он писал Анне Петровне об этом и звал ее приехать к нему на лето, когда дом будет готов.

Кириллова обложили такими непосильными налогами, что пришлось отказаться от дома. Он хлопотал, ездил в Москву – ничего не помогло.

Наталия Васильевна Толстая, профессор Новотельнов, художник Бакулаев, Вивьен, Тиме, Качалов выстроили себе дома на Селигере. Когда началась война, при приближении немцев, наши войска сожгли все дачи, т. к. был приказ «великого и мудрого» Сталина все жечь и уничтожать перед приходом немцев. Немцы не сожгли бы этих дач.

По той же причине в Ленинграде умерло 2½ миллиона людей. Пропитанье наше вывезли, а что не вывезли – оставили без укрытия, все сгорело. Остается сказать: «A bas, les damnés de la terre…»[702].

2 мая. Вчера утром, часов в 10, мне позвонила Тамара Александровна и сказала: «Анна Петровна кончает свой путь», – голос прерывался от слез. Я тотчас же поехала туда. У меня просто ноги подкашивались.

Анна Петровна лежала мертвенно бледная, не то во сне, не то в забытьи, с полуоткрытым ртом, дышала довольно ровно, но в груди клокотало. Была полная картина агонии. Пульс был устойчивый, дыханье ровное. Ей все время давали дышать кислородом. Оно стало слабеть. Докторша Николаева заявила, что Анне Петровне осталось жить полчаса, надо приготовить все, во что переодеть ее. Нюша возмутилась: «Человек жив, а я буду приготовлять, как на мертвого! Не стану».

К 4 часам А.П. проснулась, ей вечером и в 5 утра дали пантопона, очевидно, такой долгий сон был последствием этого. Ее покормили, т. е., вернее, напоили бульоном, она узнавала окружающих, но была очень слаба. T° – 38.