Читаем Дневник. Том 1 полностью

Это письмо я не послала: перечтя на следующее утро, я поняла, что оно унизительно для меня.

19 ноября. Я смотрю на карточку четырехлетней Алены, снятую в Париже. Боже мой, как я ее любила, как я ее люблю. Золотая моя девочка, это больше, чем любовь, она была для меня всем.

И эту крошку мне пришлось отвезти куда-то далеко, в Кале[1168], расстаться, оставить в пансионе, где так плохо кормили. И Вася, брат, и Лидия Ивановна не могли мне помочь. Как, кажется, было просто оставить Алену у себя, она была такая послушная, веселая, Вера Ивановна с радостью брала ее в свое ведение. Жила бы с маленьким Васей, пока я бы не устроилась. Ведь взяла же я двоих совершенно чужих девочек, – нет, мы Лидии Ивановне мешали. Какой чудовищный эгоизм. Ведь если бы Вася меня тогда так не звал, я бы и в Париж не решилась ехать.

Алена, Аленушка, любимая. Гляжу я на тебя и плачу, скоро минет 11 лет с твоей смерти, а для меня это вчера. Последнее время я вижу во сне детей, и часто – во сне, знаю, что это Алена, и плачу, плачу. От этого никуда не уйдешь. Какая она душечка на этой карточке. Я так помню это платьице, белое тюлевое на голубом шелковом чехле и голубой бант в волосах. Нет, лучше не вспоминать.

15 декабря. В воскресенье поехала в Дом ветеранов сцены договориться с Голубевым насчет возможности издания 1) моей статьи о кукольных театрах и 2) о сборнике, который не издается издательством «Искусство»[1169].

Андрей Андреевич великолепный рассказчик, от него услыхала сенсационную новость: Мейерхольд в Москве художественным руководителем или главным режиссером Студии Станиславского[1170].

Как он выжил, как он пережил свои 5 лет тюрьмы и зверское убийство З.Н.?

В день убийства к Райх зашла Ольга Михайловна (Мунт), первая жена Мейерхольда. З.Н. была в каком-то подавленном состоянии и просила О.М. побыть у нее подольше, переночевать. О.М. остаться не могла, но просидела часов до 9. После ее ухода З.Н. решила взять ванну, это всегда хорошо действовало ей на сердце. Прислуга затопила.

После ванны З.Н. пошла к себе, и тут на нее напали двое и нанесли восемь кинжальных ран, но глаз не выкалывали, как тогда рассказывали.

Прислуга была оглушена чем-то по голове. Придя в себя, она побежала за дворником и, уходя, захлопнула дверь (на французский замок). Когда дворник взломал дверь, З.Н. была еще жива, но скоро умерла. Сказать она ничего не смогла.

Дворник из противоположного дома (кажется, МХАТа) видел, как двое людей выбежали, побежали вниз по переулку, сели в ожидавший их автомобиль и скрылись!

Когда прислугу стали спрашивать, почему она впустила неизвестных, она отвечала: это были свои. Ее взяли для допроса в НКВД, и, вернувшись оттуда, она стала отрицать все прежде сказанное.

Голубев через какое-то время разбирал книги и бумаги в комнате Мейерхольда. Пришел человек из НКВД. «Что, книжки разбираете?» Голубев спросил его мнение, как же попали убийцы в квартиру, если прислуга никому не открывала двери? «Очень просто, – был ответ, – через балкон».

«Я думал, что чудес не бывает, – сказал на это Голубев, – а вот приходится убедиться в чуде. Люди вошли через балкон, который крепко замазан, и уже давно, и ни одно стекло не выбито!»

Чекист пожал плечами и ушел. Теперь возможным убийцей называют Головина, сына артиста. Но Голубев, так же как и я, считает, что убийство – дело рук НКВД.

А еще говорим о немецких зверствах. Украдено ничего не было, рядом с З.Н. остались лежать ее золотые часы. Последовало секретное распоряжение, чтобы никто не присутствовал на похоронах З.Н. Райх, не присылали цветы. И одна Гельцер имела мужество идти за гробом с огромным букетом цветов[1171].

Убийство, очевидно, имело целью «навести тень на ясный день» – доказать связь Мейерхольда с заграницей или с тайными организациями, которым понадобилось убрать Райх.

Зашла в Вейнбергам, а затем меня забрала Тамара Салтыкова к себе, накормила обедом. У них драма, и Зоя Петровна со слезами рассказывала о несправедливости и неблагодарности Загурского, который не разрешил ей ехать на конкурс.

16 декабря. Утро. Пошла к Алексею Матвеевичу за своим перочинным ножом. У них радио. Прекрасный тенор поет романс, мне неизвестный, но какой-то знакомый. По всему напоминающий Шапорина. Спрашиваю, что поют. Алексей Матвеевич, выходя из комнаты и щелкая ключом: «Это Шапорина из цикла “Далекой юности”, сидел и наслаждался»[1172]. Я пришла к себе, повторяя: из цикла «Далекой юности». И вдруг разрыдалась, плакала, плакала, и сейчас плачу. Далекой юности. Да, далекой, далекой. А где же счастье? Не было. Что осталось в жизни? Подвести итоги. Дай мне, Боже, хоть подвести итоги, поставить на ноги девочек, пока мать не вернется.

«Легкой смерти надобно просить». А я прошу еще помочь мне подвести итоги жизни.

И еще прошу Бога направить Васину жизнь. Страшно мне за него. Он очень себя мало понимает.

Подвести итоги, чтобы по мере сил не совсем зря было прожито.