Читаем Дневник. Том 1 полностью

Была у В.А. Мичуриной на заседании Всесоюзного театрального общества[1104], которое собралось после семнадцатимесячного перерыва. Были Нечаев, Студенцов, Беньяминов, Иордан, Янет, Бартошевич. Соня Муромцева живет у Мичуриной и опять имеет вид приживалки. Вот не понимаю: такая талантливая женщина, как может она всегда жить при ком-то? Может быть, по слабости сил и здоровья?

Занятно рассказывали Студенцов и Нечаев о всех трудностях постановки «Евгения Онегина» на крошечной сцене акимовского театра[1105], о бесхозяйственности из-за обилия хозяев и т. д. Поставили за двенадцать дней. Мне предложили на месяц отправиться в Дом ветеранов сцены[1106]. Питание там больничное, это меня мало устраивает, 500 гр. хлеба мне не хватает. Дома я что-то стала менять, так что бывает лишний хлеб. И притом работа поддерживает, «перемещается внимание». Елена Ивановна пришла, плакала, говорила о своем одиночестве, просила не сердиться. Да я и не сержусь. Где уж тут сердиться. Все мы несчастные.

Сегодня служила панихиду в 40-й день смерти Любы Насакиной. Ко мне присоединилась женщина еще не старая, с миловидным круглым лицом, в ватнике и теплом платке на голове. Она поминала умершего Петра, горько плакала. Чувствовалось, что у нее свежая и глубокая рана. После панихиды я ее спросила, кто у нее умер. Всхлипывая, сквозь слезы: «Мальчик, единственный мальчик 13 лет, удавился. И голода он не видал, у меня свой огород, работаю в буфете; а не перенес такой жизни. Умный, красивый, высокий не по летам. Профессор, который его вскрывал, говорит, что уж очень был умен, не по летам. Муж на фронте. Написала ему. Каково-то ему будет перенести такое горе».

Была как-то у Н.И. Животовой. Застала ее в домовой конторе, которая в их же квартире (квартира Флита). Там собралось шесть или семь женщин; ждали, чтобы Н.И. прочла им свою поэму о Ленинграде. Н.И. была в очень возбужденном состоянии; по-видимому, за этот год у нее накопилось много желчи, много обиды на мужскую половину человечества, вернее на домашних мужчин Ленинграда, в частности, вероятно, на Алексея Семеновича. Читала она очень возбужденно, некоторые слушательницы прослезились. Мне в этот раз стихи меньше понравились, чем в первый раз, в них больше полемики, чем чистой поэзии.

Начались разговоры о женском героизме, и одна из гражданок, Зоя Аристарховна, рассказала удивительную историю: ее брат работал где-то за Невой, приходилось делать ежедневно двенадцать километров пешком, что совершенно его изнурило при голоде прошлой зимы. Работать он больше не мог, забрал на заводе свои вещи и побрел домой. К Литейной он шел по льду, по Неве. Узел с вещами перетягивал его, он несколько раз падал, с трудом подымался. Наконец упал и встать уже не смог. Его догоняет женщина с санками, груженными дровами, на которых посажены двое детей. «Что ж это вы, гражданин, так и замерзнуть можно, вставайте, давайте вещи на воз, вам их не донести». Поставила его на ноги и поехала дальше. Но ему и без узла было трудно, опять упал, встать не было сил. Женщина довезла свой воз до берега, вернулась за ним, повела. Вышли на берег, она усадила его вместе с детьми на дрова, повезла. У него кружилась голова, он упал с саней. Тогда женщина привязала его веревкой к саням и повезла на Чайковскую, 56 (это у Таврического сада), сама же она жила на б[ывшей] Захарьевской[1107]. Привезла, отвязала и исчезла в зимних сумерках. Женщина была маленькая и худенькая.

11 декабря. Сейчас был сильнейший обстрел нашего района и длился часа полтора. Мои окна вдребезги, грохот был сильный. Я ушла в ванную, где почти ничего не слышно, пила чай с шоколадом (сегодня выдали), читала «Хмурое утро» Толстого[1108]. Пожалуй, это самая умная книга А.Н. А.О. Старчаков бы одобрил. Хороши описания природы.

Но людьми, его героями, руководит только инстинкт, как и им самим.

15 декабря. Обстрел 11-го натворил много бед. Много испорченных домов, разрушенных квартир, улицы засыпаны стеклом, кирпичами.

Убита вдова Еремея Лаганского. Снаряд попал в ее квартиру, там же взорвался[1109]. От нее нашли одну ступню. Дочка была с подругой в кино, по возвращении нашла этот ужас.

Сам Лаганский умер в этом году от язвы в желудке.

Не Распутин ли ему мстит за свою раскопанную поруганную могилу[1110].

Я невероятно голодаю это время. Страдаю и не могу работать. Пришлось убедиться, что нельзя нарушать свой голодный режим временным улучшением.