башни. За водоёмом, позади немногих других домов, находился дом, в котором жил их отец. Когда братья приблизились к дому, отец вышел, и они приветствовали его, полностью распростёршись на земле и касаясь его стоп. Они были робки и ждали, чтобы он заговорил, как велел обычай. Прежде чем что-нибудь сказать, он вошёл в дом вымыть ноги, к которым прикоснулись сыновья. Он был очень ортодоксальным брамином, никто не мог прикасаться к нему кроме браминов, а два его сына были осквернены, общаясь с людьми, не принадлежавшими к их сословию, и ели пищу, приготовленную не-браминами. Поэтому он вымыл ноги и сел на землю, не слишком близко к своим осквернённым сыновьям. Они разговаривали в продолжение некоторого времени, а когда приблизился час трапезы, он велел им уйти, потому что не мог есть с ними; они больше не были браминами. Он, видимо, любил их, они ведь были его сыновьями, и он не видел их так много лет. Если бы их мать была жива, она, возможно, накормила бы их, но сама, конечно, не стала бы есть со своими сыновьями. Они, бесспорно, были очень привязаны к своим детям, но ортодоксальность и традиция исключали какой бы то ни было физической контакт с ними. Традиция очень сильна, она сильнее, чем любовь.

Традиция войны сильнее, чем любовь; традиция убивать для пищи и убивать так называемого врага препятствует человеческой нежности и привязанности; традиция многочасового труда порождает действенную жестокость; традиция брака скоро превращается в рабскую зависимость; традиции богатых и бедных удерживают их обособленность; каждая профессия имеет свою особенную традицию, свою элиту, что порождает зависть и вражду. Традиционные церемонии и ритуалы в местах поклонения по всему свету отделили человека от человека, а слова и жесты не имеют вовсе никакого значения. Тысяча

Beyond the water, just behind some other houses, was the house where the father lived. He came out as the two brothers approached and they greeted him by prostrating fully, touching his feet. They were shy and waited for him to speak, as was the custom. Before he said anything he went inside to wash his feet, as the boys had touched them. He was a very orthodox Brahmanah, no one could touch him except another Brahmanah, and his two sons had been polluted by mixing with others who were not of his class and had eaten food cooked by non-Brahmanahs. So he washed his feet and sat down on the ground, not too close to his polluted sons. They talked for some time and the hour when food is eaten approached. He sent them away for he could not eat with them; they were no longer Brahmanahs. He must have had affection for them, for after all they were his sons whom he had not seen for so many years. If their mother were alive she might have given them food but she would certainly not have eaten with her sons. They must have had a deep affection for their children but orthodoxy and tradition forbade any physical contact with them. Tradition is very strong, stronger than love.

The tradition of war is stronger than love; the tradition of killing for food and killing the so-called enemy denies human tenderness and affection; the tradition of long hours of labour breeds efficient cruelty; the tradition of marriage soon becomes a bondage; the traditions of the rich and the poor keep them apart; each profession has its own tradition, its own elite which breeds envy and enmity. The traditional ceremonies and rituals in the places of worship, the world over, have separated man from man and the words and gestures have no meaning at all. A thousand

вчерашних дней, как бы они ни были ценны и прекрасны, препятствуют любви.

Вы переходите по шаткому мосту на другую сторону узкого, мутного ручья, который течёт в большую широкую реку, и попадаете в маленькую деревню, построенную из глины и высушенных на солнце кирпичей. Тут множество детей, пронзительно кричащих и играющих; те, кто постарше, заняты на полях или на рыбной ловле или работают в расположенном поблизости городе. В небольшой темной комнате окном служило отверстие в стене, — мухи не летят в эту темноту. В комнате было прохладно. В этом тесном пространстве работал ткач на большом ткацком станке; он не умел читать, но был по-своему воспитан, вежлив и полностью поглощён произведениями своего труда. Он ткал восхитительную ткань из золота и серебра с прекрасными узорами. В любого цвета ткань из шерсти или шёлка, которую он изготовлял, он мог вплетать традиционные узоры, самые тонкие и прекрасные. Он был рождён для этой традиции — небольшого роста, кроткий, он с радостью показывал свой изумительный талант. Вы наблюдали, как он создавал из шелковых нитей тончайшую ткань и в вашем сердце были изумление и любовь. Это был кусок ткани изумительной красоты, рождённый традицией.

30 сентября 1973