Читаем Дневник Гуантанамо полностью

Когда Мохаммед заканчивал рукопись девять лет назад в том же самом изоляторе, где происходили те кошмарные сцены, описанные в книге, он ставил перед собой конкретную цель. «Я написал только о том, что пережил, что я видел и что узнал из первых рук, — объясняет он ближе к концу. — Я старался не преувеличить и не преуменьшить. Я старался быть настолько честным, насколько это возможно, с правительством США, с моим братьями и с самим собой».

Насколько я могу судить, именно это ему и удалось. История, которую он рассказывает, подкрепляется рассекреченными документами. Он доказывает снова и снова, что его рассказам можно верить. Он явно не преувеличивает: в документах описаны пытки и унижения, которые Мохаммед не включил в книгу, а некоторые из тех, что все же попали в «Дневник», он выбирал и описывал с большой осторожностью. Даже когда события, о которых он рассказывает, накаляются до предела, его рассказ остается сдержанным и непосредственным. Ужасы тех событий говорят сами за себя.

Это все потому, что даже в этих обстоятельствах больше всего его интересуют отношения между людьми. «Закон войны суров», — пишет Мохаммед в начале.

Если и есть в войне что-то хорошее, так это то, что она показывает все самое плохое и самое хорошее в людях: кто-то пытается использовать безнаказанность, чтобы делать другим больно, а кто-то пытается облегчить чужие страдания.

Когда Мохаммед рассказывает о своем путешествии по самым мрачным частям американской программы по поимке и допросу подозреваемых в терактах 11 сентября, все его внимание приковано к следователям и охранникам, друзьям-заключенным и к нему самому. В своем «стремлении быть честным», по его собственным словам, он учитывает общее чувство страха и непонимания, которым охвачены все персонажи, а также гораздо более локальные социальные силы и правила учреждения, которые влияют на взаимодействия этих персонажей.

В своем стремлении «быть честным», как он пишет, он осознает, насколько сильно страх и замешательство, а также власть местных авторитетов, уполномоченных правительством, влияют на взаимодействие людей. Но еще он видит, что каждый человек может изменить ход событий и уберечь других от страдания, поэтому он всегда старается относиться к людям с пониманием, независимо от их униформы, состояния, звания и прочего. Таким образом, он преобразует даже самые бесчеловечные ситуации в серию взаимодействий между разными людьми, порой пугающе близких.

Это тайный мир Гуантанамо: мир поразительной умышленной жестокости и неоправданного насилия, но еще и мир легкости и доброты, благодарностей и признаний, взаимного интереса и рискованных прыжков через глубокие пропасти. То, что Мохаммеду удалось пережить четыре года самого жестокого обращения, какое только можно представить, и самые чудовищные допросы в Гуантанамо, очень много говорит о его характере и человеческих качествах. Еще большим доказательством его писательского мастерства стало то, как он сумел в короткий промежуток времени превратить свой травматичный опыт в повествование, в котором он как осуждал, так и прощал.

Но все же не это больше всего впечатлило меня, как писателя и как читателя, когда я впервые открыл написанный Мохаммедом от руки «Дневник Гуантанамо». Куда сильнее меня захватывали истории, произошедшие далеко от Гуантанамо: несчастный безбилетник в сенегальской тюрьме; закат в Нуакшоте после песчаной бури; душераздирающая тоска по дому во время Рамадана; полет над трущобами Нуакшота; мокрая от дождя взлетная полоса на Кипре. Здесь я впервые увидел в Мохаммеде писателя, его внимание к характерам людей, его острый слух на их голоса. Я увидел, как мастерски его воспоминания переплетаются с информацией от всех пяти органов чувств, то, как он на полную использует спектр эмоций в себе и других. В Мохаммеде есть качества, которые я больше всего ценю в писателе: трогательное внимание к прекрасному и острое чувство иронии. У него фантастическое чувство юмора.