Читаем Дневник Дельфины полностью

Станцевав все, что полагалось, в первом акте, мы быстренько поднялись в гримерку, чтобы приготовиться, как будто ничего не происходит. Между «Жизелью» и дефиле у нас почти два пустых часа, когда нечего делать, это очень долго. Чаще всего мы используем это время, чтобы сделать уроки на завтра. Некоторые вяжут, некоторые играют, а наши одевальщицы и надзирательницы не решаются быть с нами слишком строгими, даже если мы шумим, потому что они считают: Опера — это чересчур тяжело для детей.

Так вот. В этот вечер мы были полны решимости и не стали терять время зря. Мы живо сняли свои крестьянские платьица из первого акта «Жизели» и переоделись в костюмы для дефиле: форменные пачки и маленькие короны на голове. Для гала-концертов выбрана именно такая форма — и для звезд, и для учениц. Кажется, это производит сильное впечатление на публику, когда занавес поднимается и по сцене Гранд-Опера проходит под марш вся балетная труппа и вся балетная школа — класс за классом.

Едва успев переодеться, мы стали украдкой, одна за другой, убегать из гримерки. Мы проскользнули по коридорам и приступом взяли верхний этаж. Ночью это было необычайно таинственно: полутьма, какие-то тени, гулкие отзвуки шагов. Кое-кому вспомнился Призрак, знаменитый Призрак Оперы*. На последнем этаже, под самой крышей, все казалось особенно странным. В этот час, когда все и всё крутится вокруг сцены и зрительного зала, огромные пустые пространства выглядели фантастически. В классах было тихо, ни малейшего шума, почти темно. Мы их не узнавали, хотя каждый день занимались там. Некоторые, самые маленькие, испугались, двое даже во весь опор помчались обратно в гримерку. Но сколько была смеха, когда пришлось вылавливать ключ из ведра с краской! Это оказалось не слишком удобно.

— Надо было захватить половник! — сказала Сюзон.

— Или дуршлаг, — отозвалась какая-то другая девочка.

Кики, которая очень волновалась, заявила, что знала бы она, что так получился, взяла бы удочку у своего дедули.

В конце концов, мы вылили краску в стоявшее рядом пустое ведро. Бернадетта руководила операцией, она следила, чтобы ключ не вывалился вместе с краской. Наконец мы его добыли, он был весь в белилах и пришлось оттирать его тряпкой.

Мы с Бернадеттой были главными в этой экспедиции, все остальные шли за нами, подгоняли нас. Открыли дверь. В темноте взобрались еще на несколько ступенек и оказались на крыше. Все стали кричать от восторга. Это было так прекрасно, так фантастично, можно было подумать, что мы штурмуем ночь. Внизу вокруг нас был город с его огнями, наверху — небо, ветер, облака. Мы танцевали, бегали, играли в «убийцу» и уходили все дальше и дальше по лабиринтам крыши. Мы забыли о времени, забыли обо всем.

Только мы с Бернадеттой подыскали для себя подходящее укрытие, как услышали вдалеке голос: «На сцену!» — и что тут началось! Все засуетились, все побежали…

На сцену!

Господи, я думала, что упаду в обморок! Господи!

Что мы наделали, а вдруг мы пропустим момент, когда поднимается занавес? Ах! Мне больше совсем не хотелось веселиться. Мы с Бернадеттой тоже побежали. Мы оказались последними. Другие уже исчезли. Но когда мы подбежали к двери, она оказалась закрытой. Запертой. Мы не могли в это поверить. Мы кричали, стучали в дверь. Ничего. Мы — пленницы крыши, а там, внизу, вот-вот начнется дефиле…

Стали искать выход. Мы бегали по крыше, как сумасшедшие. Все двери были надежно заперты. В конце концов, мы добрались до купола Ротонды. Здесь все было знакомо, но это не мешало нам бояться. Снаружи круглые окна казались мордами чудовищ. Мы зря старались, лезли к ним, — окна тоже оказались запертыми. Тогда Бернадетта решила разбить стекло, ударила по нему ногой, пошатнулась, потеряла равновесие и упала. Она покатилась по крыше, я была в ужасе: мне казалось, сейчас она рухнет в пропасть! К счастью, ее задержал какой-то карниз и не дал катиться дальше. Но Бернадетта лежала неподвижно, и я поскорее побежала за помощью.

Дорога вниз, к сцене, показалась мне бесконечной. На бегу я слышала марш, который сопровождал дефиле и передавался динамиками на весь театр. Я так задыхалась, что не могла говорить, но немного успокоилась, когда увидела людей: рабочих сцены, администраторов. Они окружили меня, стали расспрашивать. На сцене в это время шло дефиле и проходили танцовщицы в своих красивых парадных пачках. А я стояла за кулисами, плакала, и Дюмонтье тряс меня, чтобы заставить говорить. Наконец мне удалось перевести дыхание и выговорить:

— Скорее!.. Скорее!.. Бернадетта!

Дюдю стал еще сильнее трясти меня:

— Да объясни же толком!

Я только и успела ему сказать, что мы оказались запертыми на крыше, что Бернадетта упала и что она не может больше двигаться.

Дюмонтье обезумел. Он сейчас же поднял по тревоге службу безопасности, врача, схватил меня за руку и велел немедленно отвести его на место происшествия. За нами бежали пожарники, и очень скоро к нам присоединился врач.