Читаем Дневник Дельфины полностью

— Понимаешь, не хотела бы я сейчас оказаться на его месте: мне куда спокойнее. Каждая по отдельности, вы еще ничего, но все вместе совершенно невыносимы. Ему от вас достается, месье Дюмонтье. И не только от вас — мальчики почти такие же ужасные!

Я больше не слушала, что она говорит. Я снова вспомнила про Аль Капоне. Конечно, он преувеличивает, этот Дюдю, но все равно впереди меня не ждет ничего хорошего.

Когда я пришла в столовую, девочки обедали, и было видно, что они с тревогой ожидали моего появления.

Я села на свое место. Сразу же посыпались вопросы:

— Ну, тебя допрашивали?

— Сильно досаждал тебе Дюдю?

— Что ты ему сказала?

Я успокоила подружек:

— Ничего.

Вера закричала «Браво!», а Кики не поверила:

— Правду говоришь? Клянешься? Ты не сказала, что мы были с вами на крыше?

—Нет.

Все девочки признали: я вела себя что надо! Кики даже подняла свой стакан:

— Это надо спрыснуть! За твое здоровье!

Но Мишель была не согласна с другими. Слушая своих подруг, я лучше узнавала характер каждой из них. Дело было серьезное, и их реакция заставляла меня задуматься. Так Мишель, кажется, завидовала моему успеху у остальных. Успеху, который я охотно уступила бы кому угодно. Мишель сказала:

— Любой бы так поступил! Какой смысл подставлять всех под наказание?

Кики не согласилась:

— Нет, все-таки она поступила прекрасно…

А другая девочка сказала:

— Мы этого никогда не забудем.

Но Мишель продолжала:

— А потом, это же не мы нашли ключ! Если бы не ты и не Бернадетта, никто бы и не пошел на крышу!

Кики ужасно разволновалась от такой несправедливости:

— Чего ты умничаешь! Все, все хотели пойти на крышу, а ты — первая! Скажи, ну, скажи, разве ты туда не хотела?

Вера сделала нам знак замолчать, потому что надзирательница смотрела в нашу сторону. Но мы продолжали разговаривать шепотом.

Я попыталась успокоить подружек:

— Не спорьте, я же ничего не сказала…

Сюзон ласково посмотрела на меня и спросила:

— Почему ты не ешь?

— Не хочу. Я все время думаю о Бернадетте.

Кики, услышав это, сразу же заявила:

— Вроде бы пока все идет хорошо. Ей сделали какую-то операцию. На ноге.

На ноге! Балерине! Кто знает, сможет ли она вернуться к нам?!

— О, Боже мой!

Лицо Кики исказила гримаса боли.

— Но она спала…

Мишель тоже лицемерно вздохнула, однако добавила:

— Это хорошо, значит, и она ничего не могла сказать!

Кики, не зная, что еще такого сделать, чтобы доставить мне удовольствие, предложила свой десерт. Все остальные, кроме Мишель, последовали ее примеру. А Кики сказала:

— Теперь мы всегда вместе — на жизнь и на смерть!

Но я отказалась от их десертов. Кусок не лез мне в горло.

Все меня благодарят, пьют за мое здоровье, конечно, это приятно, но я бы легко отказалась от всех этих проявлений дружбы и признательности. Такая дружба, она, может быть, и прекрасна, но не дает уверенности, а я, не решаясь в этом признаться даже самой себе, ужасно боялась, боялась все больше и больше. Я предпочла бы, чтобы девочки тоже сказали правду и мне бы не пришлось отвечать одной за сделанную нами всеми глупость.

Высокая блондинка-инспекторша тоже пришла в столовую пообедать. Она наблюдала за нами с очень спокойным видом, но с такой полуулыбкой и таким взглядом, что хотелось отвернуться. Девочки были заинтригованы. Что здесь делает эта незнакомая особа? Я тихонько прошептала:

— Она из полиции!

Все будто онемели, и я сразу же поняла: они осознали еще лучше, какую ошибку мы совершили.

После обеда, как всегда, был урок танца. Учительница показала, что не одобряет меня, совсем мною не занимаясь, а как это ужасно — когда работаешь, а преподаватель делает вид, что тебя не существует, как будто ты не в счет.

Все шло, как обычно, и не так, как обычно. Чувствовалось: что-то произошло. Я зря старалась, мне не хватало мужества. Сердце было не на месте, и показное безразличие мадемуазель Обер ужасно расстраивало меня, я ведь понимала, что она думает. После необычайной благосклонности, которую проявил по отношению ко мне месье Барлоф, я смогла так провиниться! Учительница права: я не заслуживаю уважения!

Урок кончился, мы сделали глубокий реверанс. После этого полагалось еще раз присесть перед учительницей, а она должна протянуть каждой из нас руку. Когда подошла я, она не дала мне руки и сказала:

— Не люблю непослушных!

Я чуть не заплакала. Надзирательница собрала нас и повела на сцену, на репетицию балета «Как живая».

Увы, я была слишком встревожена, чтобы просто радоваться новой встрече с месье Барлофом. Я очень хотела увидеться с ним и в то же время боялась: вдруг он тоже сердится, вдруг и он станет ругать меня за вчерашнее. Но, казалось, он был не в курсе. Для него существовал только танец, только балет, который он собирался поставить. Он слишком велик для наших мелких историй. И вообще в Опере дети существуют как бы отдельно от взрослых: да, мы ими восхищаемся, но они… они нас не замечают.