Читаем Дневник белогвардейца полностью

Пришлось следовать примеру Лохвицкого и идти последовательными подступами, чтобы не дать Адмиралу сразу закинуться и прекратить разговор. Очень трудно говорить по такому деликатному и сложному вопросу с моряком и касаться тонкостей и деталей сухопутной войны, да еще в заведомо неприятном для собеседника направлении.

Адмирал сразу закинулся и нервно стал выбрасывать доводы о необходимости наступления, как спасения от развала армий, о невозможности обороны и пр. и пр.

Когда он выкипятился, я доложил ему свои подробные соображения о зависимости всякой операции - а тем более наступательной, - от устройства тыла и обеспеченности снабжений; обрисовал маневренную, нравственную и техническую неготовность частей и выразил уверенность, что части смогут начать наступление, но окажутся неспособными его развивать.

Закончил докладом, что временно надлежит отказаться от идеи наступления и перейти временно к обороне на укрепленных позициях на Ишиме и даже на Иртыше.

На это Адмирал довольно холодно ответил мне, что Главнокомандующий фронтом и Командующий 3 армией отлично осведомленные о состоянии подчиненных им армий, настроены совершенно иначе и удостоверяют, что к сроку задуманного наступления все будет готово в вполне удовлетворительной степени.

Опять выходило "сапожник, знай свои сапоги"; тем не менее, я повторил свои доводы о недопустимости при нашем положении риска и о том, что лучше потерять пространство, чем нашу последнюю живую силу.

24 Августа.

 Утром узнали, что вчера вечером красные внезапным налетом конного отряда захватили станцию Лебежью, с которой только что убрали в тыл поезда Адмирала и Сахарова; очевидно, что красные узнали, что на станции стоит штаб армии и решили попробовать захватить столь ценный приз.

Выяснилось также, что все 23 Августа левый фланг 3 армии и ее штаба совершенно обнажены, так как самая левофланговая группа генерала Каппеля, слабая числом и вымотанная боями и переходами, потеряла способность удерживать фронт и, угрожаемая прорывом надвинувшихся красных, откатилась на 30 верст на восток, оставив штаб армии ничем не прикрытым.

С занятием Лебежьей штаб 2 армии и находящейся в нем Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий очутились вне всякой связи с соседними штабами армий и со Ставкой.

С изумлением пришлось узнать, что вся связь штаба 2 армии шла через станцию Лебежью, т. е. не назад, а вбок и даже немного вперед.

Связи назад не было и все просьбы начальника штаба армии об устройстве таковой разбивались об упрямство начальника общего отдела Ставки, который убивал все технические средства связи на подготовку какой-то весьма нелепой сети на случай наступления.

Хорошо еще, что в течение всей ночи красные не догадались перерезать железнодорожные провода, в которые были включены армейские станции и нам удалось кое-что узнать и кое-что передать.

Не без труда удалось убедить Адмирала, что ему нельзя продолжать разъезжать по частям 2 армии, не имея никакой связи с Омском, и что надо переехать в такой пункт, где бы он был связан и с Омском и со всеми штабами армий.

Адмирал крайне рассержен на то, что неожиданный откат левого фланга 3 армии нарушил все расчеты и всю идею "его" наступления, и что теперь придется отнести назад линию развертывания назначенных для наступления дивизий.

Я еще раз воспользовался случаем и опять доложил Адмиралу, что надо повременить с "его" идеей наступления, так как случай с группой Каппеля предупреждает еще раз, что все пределы сопротивляемости частей перейдены, что нервы у них перетянуты и что с такими больными войсками невозможны никакие наступательный операции.

Наступление требует спокойствия и большой выдержки войск; оно требует большой нравственной устойчивости, ибо надо прорывать красные фронты и временами самим быть в положении окруженных. На все это надо смотреть с точки зрения взводов и рот, которые не видят и не учитывают того, что видят и учитывают штабы, и которые реагируют только на то, что видно их глазам и слышно их ушам.

Мне было нелегко бороться с сомнениями Адмирала; я для него тыловой человек, что то в роде интенданта, и притом известный брюзга, критик и пессимист. Он не может учесть того, что за мной стоит опыт на много больший, чем у Дитерихса, Сахарова и кучи фронтовых генералов, взятых вместе; для него доклады Дитерихса и Сахарова непоколебимая правда, так подходящая к его бурной натуре, восстающей против дождя неудач и жаждущей все это перевернуть на путь успеха.