Читаем Дневник полностью

Ложась однажды спать, я взглянул на вышедшую из берегов реку. До воды было еще метров сто, и я понадеялся, что она де достанет до перелеска, остановившись на его границе. Утром вода уже затекала в землянку, а мои пятки на сантиметр погрузились в нее. Я встал на бывший пол — воды было по колено. И она была ледяная.

Барахтаясь в темноте, я все же выбрался наружу, успев захватить только тебя.

В перелеске воды было по щиколотку. Она сводила ноги. Пальцы сгибались в кулак. Зубы бились друг о друга, и дабы не оставить их в прошлом, я вставил между них тебя, Профессор. Это спасло и зубы, и тебя.

Я не знал, как поступать дальше, но разум требовал скорее выбираться, пока вода не поднялась еще выше. Утоптанные тропинки уже скрылись под водой, а вчерашние сугробы возвышались над гладью полуразрушенными айсбергами. Нож, что я так точно метал в деревья, так и утонул воткнутым в пень… единственный пень, служащий и стулом, и столом, и иногда мишенью.

Скуля от холода, я все же подобрался к границе перелеска. Всюду вода, масштабов которой я никогда не лицезрел, и суша — там, где резкий перепад высот величиной с пятиэтажку, там, где крутой утес поднимается свежей зеленой травой, по которому я когда-то спускался, поднявшись на который, можно увидеть первые признаки цивилизации, там, где уже есть никудышный асфальт, и виднеется водонапорная башня «Вонючки». Там, где Вите чудом удалось уцелеть от ревущего двигателем и визжащего шинами автомобиля директорши. От Козлова.

Гребаный Козлов. Он испоганил мне жизнь. Как здорово, что теперь он никому не грозит, пусть даже достижение этой цели повлекло за собой последствия, трудно именуемые нормальными. Их даже вспоминать сложно.

Поскольку перелесок находится чуть выше затопленного поля, добираться до берега мне пришлось бы чуть ли не вплавь. Еще был вариант, которого я придерживался — взобраться на дерево и ждать службу спасения до самой смерти. Был уверен, что меня никто не спасет, и уверен, что так будет даже лучше: проживу дольше, наслаждаясь прекрасными видами, открытыми для меня весенним половодьем. Но я ошибался. Виды оказались куда скуднее тех, что я видел после. Поздние виды отличались своей привлекательностью. Пусть в них и были только вода с лесами, но промежутками я наблюдал за возвышающимися над затоплением остатками цивилизации: верхними этажами многоквартирных домов, выпускающими клубы дыма трубами предприятий, едва уловимыми силуэтами людей, глазеющих на половодье с высоты, недостижимой для меня ранее и так надоевшей в последующем.

Высота, на которой я нахожусь теперь, еще выше той, что считалась недостижимой. С каждой секундой я мечтаю покинуть ее, а вместе с ней — этот дебильный мир, в котором только тысячная процента населения является счастливой, и еще одна тысячная считает себя таковой, а остальные, здраво смотрящие на происходящее, понимают, что счастье всегда там, где нас нет. А нет нас только там, где мы не понимаем сути происходящего. Там, где стираются грани, и душа попадает в неисчерпаемое бытие. Там, где — со страниц «Нонаме» — начинается новая жизнь.

Я неоднократно прочитал это произведение и множество похожих. Вчера я в последний раз перелистнул последнюю страницу. Это и многое другое помогло мне найти в себе силу переступить черту, передать полномочия неведомой ранее силе, которой поддаются все мирские мыслимые и немыслимые законы. Только благодаря ей я обрету истинного себя в том, что после смерти возродится/переродится в этом/другом мире.

Я не плыл до берега по ледяной воде и не взбирался на макушку высокой березы — пожалуй, единственной — на краю перелеска. Да, я полез на нее, но остановился в двух метрах от затопленной земли. Я просто замер, не веря своим глазам. К югу, там, где брал свое начало завод удобрений, покачивалась на ветру одноместная лодка. В ней никого не было. Пусть и паруса у нее тоже не было, шепчущий

ветерок все же тянул ее в мою сторону. Прямолинейный маршрут был нацелен точно на меня, словно курс давно был проложен в навигаторе автопилота.

Когда она была уже близко, когда со своей высоты я сумел рассмотреть сложенные на ее дне весла, ветер сменил направление, изменив и маршрут лодки. Она уплывала, огибая перелесок.

От безысходности я вновь взялся за то, чем и занимался — полез на макушку березы. Когда сел на ветку, выше на метр, ветер рехнулся. У него просто отшибло голову. Он точно стал не в себе. Завыл, расшатывая деревья перелеска и мое в том числе. Позади стоял треск, деревья выворачивало с корнями, стволы ломались, а я сидел на раскачивающейся березке, в разы тоньше тех, что уже утопали в воде, обхватив ствол руками и ногами. Казалось, я и сам мог переломить это хлипкое дерево.

Очень крепкий, по шкале Бофорта, ветер вновь изменил курс лодки и вновь гнал ее точно на меня. Через пару минут она села на мель, в аккурат под моей березой, и не сдвигалась с места. «Дар Божий», — подумал я и спустился в нее, даже не намочив ног.