– Ваше величество увидит, что для нас неважно, является ли он тем, кем себя называет. Небеса посылают нам инструмент, который мы не должны отвергать, но должны использовать во имя и во славу Господа. Осмелюсь предположить, что это может быть даже на пользу как Польше, так и Церкви, что успех юноши будет полностью зависеть от польской помощи. Поскольку, вероятно, это вызовет неприязнь к нему со стороны подданных, я не вижу причин, по которым Польша при удаче и умении не могла бы получить больше, чем голос в московских делах, ибо их царский род вымер, и созданную нами марионетку мы с легкостью сможем убрать.

– Верно, Рангони, – задумчиво сказал король.

– Но мы должны быть очень осторожны, – продолжал легат, – и, прежде всего, не допускать оскорбления предрассудков московитов. Молодой человек должен тайно отречься от своих греческих заблуждений в моем доме. Если поначалу действовать слишком открыто, то это настроит московитов против него и испортит нашу игру. Разумеется, мы возьмем с него письменные гарантии его будущих действий.

– Сандомирский воевода, – сказал король, – просит у меня разрешения выдать свою дочь замуж за будущего царя.

Легат на мгновение задумался.

– Особого вреда в этом нет. Возможно, даже, если мы постараемся, это может быть еще одним рычагом воздействия не него. Ваше величество знает итальянскую пословицу «che a compagno a padrone»38? Мы должны будем оговорить, что он позволит своей жене и ее свите свободно исповедовать свою религию в Московии. Да, мне кажется, нам это будет выгодно, с небольшим риском для частной репутации Мнишека и его дочери.

Наступила пауза.

– Так вы полагаете, – сказал король, – что, если молодой человек будет тщательно следить за своим поведением, мы сможем осуществить его планы? Но у нас договор с Борисом Годуновым.

– Это поправимо, – ответил Рангони. – Не сомневаюсь, что его святейшество отпустил бы грехи за несоблюдение договора с еретиком, когда интересы Церкви так живо затронуты. Но для вашего величества будет лучше дозволить добровольцам предлагать себя для служения юноше, не санкционируя публично его предприятие. Не лишним будет избавиться на время от некоторых горячих голов, вашему величеству известно, что эта знать становится очень беспокойной и, если не найти применения их бурной энергии, они могут причинить много хлопот дома.

– Очень хорошо, Рангони, – сказал Сигизмунд. – Если у вас появятся какие-то еще соображения на этот счет, дайте мне знать. А я пока все обдумаю, и, если не услышу от вас ничего, чтобы заставило бы нас изменить наши планы, через несколько дней я приму меры, следуя вашим советам.

Легат поклонился и вышел.

XIII

– Глядите-ка, сударь! Да это Огиньский!

– Сапега!

– Он самый! Куда направляешься?

– Да особо никуда. А ты?

– К Салтыкову. Идем со мной. Видел царевича Дмитрия?

– Нет еще.

– А к Иваницкому собираешься сегодня?

– Да, конечно. Он там будет?

– О да! и все остальные тоже. Знаешь, некоторые думают, что все это мошенничество.

– Кто именно?

– Замойский и вся его братия.

– Замойский – старый дурак! Он ужасно злится, что не он нашел Дмитрия! Он с Вишневецкими на ножах и считает, что все пойдет не так без его участия. Но, дружище, весь мир верит в этого русского, кроме старого дурака Замойского, – даже евреи и иезуиты!

– Ну коли даже евреи и иезуиты, – сказал Огиньский. – Тогда с ним все будет в порядке. Он, похоже, не так-то прост!

– Говорю тебе, он малый что надо. Кроме того, черт побери, какое имеет значение, кто он, если мы уверены, что дадим под зад московитам? А знаешь, что мне рассказали?

– Что же?

– Что он сын нашего старого Стефана Батория39, bar sinister40, знаешь ли.

– Господь Всемогущий! – воскликнул Огиньский, – еще лучше. Да я на него поставлю кругленькую сумму, если в нем течет кровь этого старого погонщика медведей41!

– Ставь, да побольше, он того стоит. Взгляни на Иваницкого, не отходит от него ни на шаг! И не угонишься нынче за этим Иваницким! Вот мы и пришли. Не зайдешь? Ну, до скорого, увидимся сегодня вечером.

– Au revoir42!

XIV

Большой зал в доме графа Болеслава Иваницкого горел разноцветными огнями. Ужин только что завершился, и двести представителей лучших польских фамилий вносили свою лепту в Вавилон голосов, предшествующий тостам после застолья. Лакеи и слуги в роскошных ливреях суетились, разнося вина всех известных сортов. Флаги развевались над их головами, и предки Иваницкого взирали со стен на празднества, в которых они сами давно уже участвовали лишь в качестве беспристрастных зрителей.

В торце зала, в огромном резном кресле на возвышении, сидел веселый и хорошо всем знакомый молодой хозяин, по правую руку от него расположился гость, в честь которого был собран цвет польской знати.

Звон бокалов внезапно прервал разговор, и с одной стороны главного стола поднялся князь Константин Вишневецкий, чтобы предложить тост за здоровье хозяина. Его речь открылась бурными и продолжительными аплодисментами.