Из Подолии и Валахии Василий перебрался в Литву, где в эти годы утвердился у власти в качестве полусамостоятельного правителя племянник Ольгерда Витовт Кейстутович. Он вел напряженную борьбу за власть со своим двоюродным братом Ягайло Ольгердовичем, который в 1385 году стал королем Польским. Главой всех православных в Литве был митрополит Киприан, резиденция которого находилась в Киеве. Безусловно, Киприан был первым, кто гостеприимно встретил Василия в Литве. Витовт и Киприан решили извлечь максимальную выгоду из появления здесь наследника московского престола. У каждого из них были свои виды на будущее. Играя судьбой Дмитриева сына, они хотели в том или ином направлении повлиять на его отца. Начались сложные московско-литовские переговоры. По существу, Василий вновь оказался в роли пленника, но теперь уже — в руках великого князя Литовского. Дмитрий Московский желал поскорее выручить сына и отправил за ним посольство в Литву.

«Тое же осени (1386 года. — Н. Б.) князь великии Дмитреи Иванович отпусти бояр своих старейших противу (навстречу. — Н. Б.) сыну своему князю Василью в Полотскую землю» (43, 153).

Московский жених

Между московскими послами и Витовтом была достигнута договоренность о браке наследника московского престола Василия с дочерью Витовта Софьей. На этом условии Василий был отпущен из Литвы и через Полоцк вернулся в Москву. Его сопровождало большое посольство, состоявшее из литовской и польской знати. Польский король Ягайло — верховный сюзерен Литвы — с большим вниманием следил за политическими инициативами Витовта. Династический союз с Москвой сулил Литве мир на восточных границах и возможность сосредоточиться на борьбе с Орденом. Однако усиление Литвы за счет поддержки восточного соседа могло вызвать и усиление сепаратистских настроений Витовта по отношению к Польше. Словом, этим браком, навязанным Москве Витовтом, создавался еще один тугой узел восточноевропейских политических отношений.

«Тое же зимы (1386/87 года. — Н. Б.) межю говении (между Рождественским и Великим постом. — Н. Б.) в мясоед месяца генваря в 19 (в субботу. — Н. Б.) на память святаго отца Макариа, прииде на Москву к своему отцу ко князю к великому князь Василии Дмитреевич, а с ним князи лятьские и панове, и ляхове, и литва» (43, 153).

Возвращение княжича Василия в Москву нельзя назвать дипломатической победой Дмитрия Московского. В этой истории слишком много неясного, скрытого не только от историков, но и от современников. Не совсем понятно, какую цену Дмитрию пришлось заплатить за возвращение сына. Судя по всему, побег Василия из Орды через Литву был своего рода «инсценировкой». Тохтамыш искал сближения с Витовтом и опасался задуманного Ягайло литовско-польского союза. Кревская уния 14 августа 1385 года и превращение литовского князя в польского короля переполошили всю Восточную Европу. Польша резко усилила свой военно-политический потенциал за счет объединения с Литвой. Однако при сохранении особой литовской династии это объединение было весьма хрупким, эфемерным. Сближение Витовта с Москвой через женитьбу княжича Василия создавало сильный противовес польской экспансии в Восточной Европе.

Но политическая ситуация быстро менялась, и все эти планы создавались «начерно», пунктирно. Поэтому Василий Московский должен был явиться к Витовту как бы случайно, под прикрытием мифа о побеге из ордынского плена. При такой неформальной договоренности политические игроки скрывали свои планы и оставляли за собой возможность маневра.

Если же побег Василия действительно был неприятной неожиданностью для Тохтамыша, то отчего было хану не послать в Москву очередного «лютого посла» с требованием выдать беглого заложника? И если Дмитрий в первый раз — отправляя Василия заложником в Орду — откупился от татар жизнью сына, то отчего бы ему не сделать это во второй раз? Но хан, судя по всему, вовсе не настаивал на примерном наказании беглеца. Такую снисходительность Тохтамыша некоторые исследователи объясняют желанием хана укрепить политическую систему великого княжения Владимирского, с тем чтобы использовать ее в качестве противовеса объединенному Кревской унией Польско-Литовскому государству.

«Переменой отношения Орды к Владимирскому княжению после 1385–1386 гг. следует также объяснять… отпуск из ордынского плена князей тверского Александра, рязанского Родослава и московского Василия» (138, 179).

(Это предположение многое объясняет в истории с заложниками. Но оно — увы — довольно шатко. Вызывает сомнение исходное положение историка о необычайно активном и вездесущем характере ордынской дипломатии. Выстраивая длинные ряды предполагаемых причинно-следственных связей, мы рискуем не только перегрузить эти гирлянды, но и модернизировать менталитет «кибиточных политиков».)