Что вторая командировка окажется в три месяца и всё имевшееся количество погибших и раненых пацанов, старшин, прапорщиков и офицеров. Что после неё, ставшей для нашего призыва чем-то вроде инициации, в Чечню не поедут уже многие, гасясь всеми возможными способами. Что общее количество месяцев третьей командировки, к концу, у меня превратится в семь с половиной, а у Пряника и больше, он останется до конца июня. И что в общем наш призыв, что уехавшие раньше, что уехавшие последними, проведут в блиндажах, врытых палатках, землянках, поле, окопах и ходах сообщения год с четвертью.

Это, конечно, не Великая Отечественная, нет, но… Было интересно. И весело. И грустно, и страшно и много чего другого. А вот конкретно сейчас…

Сейчас хотелось поесть, есть хотелось адски и постоянно. Кормили также дерьмово, как в Красе, от того поход в столовку превращался в какое-то настоящее чудо. И жутко хотелось хлеба, тут он выдавался отвратный, воняющий дизелем и какой-то невесомо мнущийся, типа с турецких пекарен. Но и он, если честно, отлично заходил с чаем, лишь бы времени было больше посидеть, отдохнуть и попить тогосамогочаянабраввкотелоканевкруж…

— Заснул, — довольно констатировал Ким, сидя рядом и куря, — а вот если бы нападение? Художник, ты мне должен как земля колхозу, будешь сестренке картинку рисовать.

Я вздохнул, кивнул и так тоскливо посмотрел на половину «примы», что Ким даже не выебывался, а просто оставил покурить.

Выть начали с темнотой. Магазины в эту смену не пропадали, а градация офицеров-шакалов с каждым днём становилась всё проще, они и сами этому способствовали.

Индус с белкой

Белка — не грызун, ловко приходующий орехи с ядрышками. Белка — нательное бельё, типа тёплое и всё такое. Белка — лучший дом для бэтэров после шинелей.

Тофан, он же Тофик, гордился корнями, то ли азербайджанскими, то ли таджикскими. Тофан считался контрактником, но, как и большинство таковых нашей части, являлся дембелем, забывшим про сам факт дембеля.

Не особо высокий, тощий, смуглый, вылитый индус. Когда Тофик получил свежую белку и гонял в ней по палатке третьей роты, не хватало только «джимми-джимми» и «ача-ача» саундтреком, слово чести. С ней-то, сверкающей белизной кальсонов и рубахи, Тофан зарулил ко мне. Всё по чести, мол — давай, художник, забабахаем ровно как ты Стёпе сделал на дембелёк.

Что я, что товарищи сержанты призыва один-семь, что мои прибывающие товарищи один-восемь покосились на старшину контрактной службы с ощутимым непониманием, разочарованием и желанием послать куда подальше, в пешее и вообще.

А началось всё, как водится, просто.

Старший сержант Стешин, он же Стёпа с моего КМБ, служил в третьей. Стёпу уважали, хотя от него и не шарахались ровно от прокажённого, как от того же Осипа. Не, Стёпа пользовался какой-то заслуженной популярностью с уважением, и никому в голову не пришло подозревать его в чем-то диком.

За два караула до его отправки в Крас, Стёпа пошёл помначкара и, после ужина, спросил:

— Художник, можешь мне белку разрисовать? Ну, там, застава, бэтэр, в смысле, не вши, мы с пацанами в карауле?

Мог ли я? Да говно вопрос, само собой мог бы, дефицит имелся лишь в ручках, в наличии была просто синяя. Стёпа понимающе мотнул головой и ручки пришли к концу первой смены.

Караулка плохо подходила не только для рисования, караулка плохо подходила даже для отдыха. Когда мы уезжали в Крас, разбирая нары, те переливались алмазными россыпями вшиных яиц. Мы проверяли швы и всю одежду каждый свободный день и всё равно находили этих белых сволочей. К середине командировки спать и чесаться стало привычным и порой приходилось даже нормально покемарить.

Каждая война рождает немало обычного, привычного и нужного. Каждое время без войны в два раза быстрее выветривает всё необходимое из голов. Кто-то забыл, а кто-то даже не знал о многом. Печки нашим рмошникам пришлось варить прямо здесь, из чего и как попало.

Осень перетекла в зиму, ровно грязь в траншеях между ногами сменявшейся смены. Валенки оставались на постах, в караулку шли в сапогах, и где-то на подходе к концу круга в них ощутимо чавкало и хлюпало. Средство сушки имелось ровно одно — печка у нар, окружавших её буквой «п». Печка полыхала жаром и не дотягивалась через два метра длины. Сапоги с намотанными портянками стояли друг на друге, падали, мешаясь со своими близнецами, их пихали желающие отлить и шагавшие прямо по сушившейся обуви, их попинывал истопник, проходя к небольшой поленнице на запасном выходе и, когда мы просыпались, первый десяток минут расходился на поиски своих родненьких кирзачей.

Душа желала подвига, а жизнь подкидывала всякого. Через полгода многие желающие подвига решительно отказались ехать в третью командировку. Подвигов во второй хватило по уши.