— Тащите, бойцы!

С «бэтэра», на грязном одеяле, Берсиров. Берсиров — командует сводной ротой 1 БОН на заставе Гребенской мост. Командует со смерти Мисюры, погибшего в первое нападение. Сейчас сам Берсиров, наверное… У него не голова с грудью — красно-буро-грязное месиво, лохмотья комка и майки.

Одеяло рвётся из рук, санчасть вроде рядом, но одеяло рвётся сильнее — оживший Берсиров рвётся куда-то вверх, булькает, хватая воздух, блестит открывшимся глазом, плюётся тягучей темной слюной. Начмед звенит чем-то, лязгает.

А Берсиров все рвется и рвется куда-то.

Старший лейтенант Эльдар Берсиров не вернулся в Крас.

Как и ещё семеро.

Наша война (66-ой 2)

Было очень холодно. Конец декабря девяносто девятого выпал лютым в ночной ярости мороза. Днем еще ничего, жить можно, ночью не спасало почти ничего.

Мы врыли взводную палатку до самых кольев, державших ее. Изнутри обтянули всеми найденными одеялами, топили с вечера до утра обе печки, по половине дня проводя в посадках, пиля и рубя на ночь дрова и не понимая — как же они так быстро сгорают? Но холодно было все также сильно.

Уйти с поста, проторчав свои положенные три часа, изредка постреливая перед собой. Позиции взвода выходили на Аргунское ущелье, темнеющее лобастыми и длинными холмами.

Через траншеи дойти до палатки, перекурив напоследок снаружи, хотя внутри дымили все, кому не лень.

Снять сапоги, размотав портянки и, протерев звеняще-замерзшие ноги, накрутить ткань, ледяную и мокрую одновременно, на голенища, поставив к печке.

Лечь на ящики с гранатами, составленные, четыре штуки, друг к другу вместо нар и кроватей, застеленных нашими плащ-палатками.

Накрыться одеялом, повернувшись спиной к Колькиной спине и прижавшись плотно, делясь крохами тепла.

Накинуть бушлат, уткнувшись носом в его прокуренный, в двух местах прожженный искусственно-меховой воротник. И закрыть глаза…

Открыть через полчаса, когда все уже заснули, отдыхают перед следующими тремя часами на постах и понять — ты не хочешь спать. Дурень, закройся, засни, отдохни… А шиш.

Вот он, потолок палатки, весь в дырках от углей у труб, темный, не пропускающий ничего, кроме ветра, лезущего в прорехи брезента. Как телевизор, ничего не показывающий и, одновременно, экран в кинотеатре, крутящий твою собственную жизнь, бывшую и будущую, что ждешь сильнее всего, о чем просто-напросто мечтаешь и хочешь быстрее увидеть. Что ты не видел здесь, вокруг, и кого?