«Вот и стал ты главой департамента мировой революции! – подумал Репнин. – Красный Карл, перед которым трепещет юнкерская Германия, Карл, чьей заветной мечтой являются германские Советы, сделался едва ли не твоим единомышленником. Видно, все усилия Шульца были направлены к тому, чтобы установить эту истину. И эта исповедальня с печным отоплением и сальными свечами, и шипящая сковорода, и медленно колеблющееся вино в бокалах, и березовые поленья, и запах горящих листьев, – все, все было призвано подтвердить одну эту истину».

Вновь бешено зазвонил телефон.

Шульц устремился к телефону – он сорвал трубку, однако не удержал ее, трубка грохнулась об пол, и вместе с гудением мембраны в тишину дома ворвался голос, точно барабанная дробь, сбивчивый и громкий.

– Мольтке! – произнес Шульц, прилаживая трубку к уху, – Мольтке! – Голос в трубке, казалось, остановился, а вместе с ним и дыхание Шульца. – О господи, – произнес Шульц по-русски и выронил трубку: она с лету ударилась о стену, и мембрана загудела с новой силой, а вместе с нею и голос Мольтке в трубке – он гневался, этот голос, и вопил о сострадании. Когда Репнин вошел в соседнюю комнату, телефонная трубка еще раскачивалась, а подле сидел Шульц, уперев кроткие глаза в пол.

– Ленин порвал Брестский договор, – произнес Шульц и для наглядности изобразил это руками. – В клочья!..

Репнин оделся и вышел.

Раннее солнце, самое раннее, просвечивалось, как сквозь дымное стекло.

Калитка на улицу была распахнута – дворник мел улицу. Видно, только что прошел дождь, и казалось, что плоские камни мостовой выклеены газетами и листовками.

Репнин пересек площадь и вышел к собору. Двери в собор были открыты – собор дышал холодом.

Репнин взглянул на собор. Ему нетрудно было обнять здание взглядом.

Симметрия. Семь стрельчатых окон – справа, семь – слева.

Ангел – справа, ангел – слева.

Колокольня – справа, колокольня – слева.

Симметрия, классическая симметрия, нет более точной формулы нейтралитета.

Разложи собор на унции – ни одной стороне не отдашь предпочтения.

Кажется, веди сюда классических нейтралов – шведов и швейцарцев, всех, кто испокон веков стоял на проволоке, стараясь удержать равновесие: «Вот ваша формула, если хотите увидеть ее воочию».

И мысль, точно толчок сердца, остановила Репнина: а формулой твоей жизни не является ли та же симметрия?

Семь стрельчатых окон – справа, семь – слева.

Колокольня – справа, колокольня – слева.

Ангел – справа, ангел – слева.

Нет, Репнин должен додумать эту формулу до конца.

Совесть – справа, а жизнь – сложная, обремененная сомнениями, очень земная – слева?

Шульц – справа, а Апатонов с рассеченной щекой… куда поместить матроса Апатонова, вторгшегося в жизнь Репнина сегодня ночью?

Собор точно переселил в Репнина и недвижимость своих плит, и каменную тишину, и холод – нужна немалая сила, чтобы сдвинуться с места.

Заговорили колокола, сразу все, торопясь, точно запоздали с началом.

116

Поезд с Петром пришел в Москву вечером, и, не заезжая домой, Белодед поехал в наркомат.

Елена разыскала Петра по телефону под утро.

– Приезжай, очень прошу. Ничего не спрашивай, только скорее!

Нет зловещее звука, чем глухой щелчок падающей телефонной трубки, означающий окончание разговора.

Ему открыла Елена. Она хотела что-то сказать, но успела лишь вздохнуть и ткнулась ничком в грудь ему.

– Господи… – могла лишь произнести Елена.

Она отыскала руку Петра и, удерживая ее, повела его из комнаты в комнату, через весь дом. Пахло йодом и сладкой до тошноты, до головокружения валерьянкой, зловещим дыханием беды. Она дошла до двери Ильи Алексеевича, на мгновение остановилась, потом коротким движением оттолкнула от себя дверь, именно оттолкнула. Горела настольная лампа. Старший Репнин лежал на софе, опрокинувшись, точно в лицо ему пахнуло смертным племенем и, отстраняясь, он упал на спину. Крупные осколки стакана, выпавшего из уже слабеющей руки, усыпали пол.

– Германия? – спросил Петр.

– Все сразу! – произнесла она, не полнимая глаз на Петра, ей было больно на него смотреть в эту минуту. – Он кинулся за Егоркой в Стокгольм, но тут же повернул обратно. Разве это на него не похоже? – произнесла она после минутной паузы – ей надо было совладать с тем, что она только что в Петре заметила. – Нет, это он, он!.. – точно в ознобе она повела плечами, ссутулилась. – Я еще не знаю, что произошло, не подпустила себя к этому, но знаю, что кончилось в жизни что-то большое…