Читаем Дипломаты полностью

– Да, конечно. – Шульц коснулся бокала, но не поднял его. – Бюлов сообщил, что накануне с ним беседовал один испанский дипломат. Испанец сказал, что кайзер попросил у Испании убежища. – Шульц не отнимал руки от бокала, однако и не пытался бокал поднять. – Был даже получен ответ. В соответствии с рыцарским духом нации, король испанский готов был принять кайзера. Но как добраться до Испании – вот вопрос! – Голос Шульца воспрянул. – Обычный путь через Париж и Эндай-Ирун так же малоприемлем, как и морской через Италию и Барселону. Единственный путь – подводная лодка и Бискайский залив. Господи, короли спасаются бегством на подводных лодках! За твое здоровье, Николай! – неожиданно поднял бокал Шульц.

– А я думал, за германского императора! – рассмеялся Репнин.

– Ты полагаешь, что я вел разговор к этому? – произнес Шульц, пряча улыбку в рыжие усы, ему нелегко было ее упрятать. – Ни один германский монарх не был обезглавлен, – произнес он с пафосом, который Репнин не очень понял. – Ни один германский властелин, ни тайно, ни явно!

– Погоди, погоди, это тоже сказал Бернгард Бюлов? – спросил Репнин.

– Бюлов.

– В знак скорби по царствующему дому? Шульц взял бокал, взял, как показалось Репнину, чтобы отвести глаза от собеседника.

– Думаю, в знак скорби и… осуждения Вильгельма!

– Но что надо было делать Вильгельму? – посмотрел Репнин на Шульца.

– Сражаться, сражаться, чего бы это ни стоило! – Шульц налил новый бокал. – Покрепче натянуть вожжи и воевать. Всех наличных мужчин, у которых есть силы, чтобы нажать на спусковой крючок и выстрелить, отправить на фронт. Если даже император смалодушествует и покинет родину, вернуть его и заставить быть императором!

– Так полагал Бюлов?

Шульц насторожился: его рыжие уши пришли в движение.

– Да, Бюлов.

– А как думаешь ты?

Руки Шульца невольно потянулись к ушам – надо было погасить пламя, живой ладонью зажать.

– Республика… не для Германии.

Часом позже они вышли из дому, оставив дверь в доме открытой – в такой жаре не усидишь. Долго стояли посреди мокрого сада, дожидаясь, пока глаза будут способны что-то видеть. Потом во тьме обозначилась крона дерева с широкой прядью сухих листьев, светлый круг фонтана, бетонный бордюр садовой дорожки, сам дом, большой, с верандой, выходящей в сад.

– Позавчера стояли здесь с Гофманом. Да, тем самым, и он, представь себе, проклинал Брест! Все несчастья, так думал он, начались с Бреста. Да, именно Брест дал возможность Лондону и Парижу убедить мир в претензиях немцев на мировое господство.

Шульц затих и поднял глаза на дом, черные окна которого, окантованные светлыми рамами, были будто развешаны в ночи, каждое на своей веревочке, может, поэтому каждое по-своему раскачивалось и вздрагивало.

– Это Гофман проклял Брест? – спросил Репнин.

– Нет, не только – Шульц тоже. – Он отвел глаза, неспроста он приволок Репнина в эту тьму, здесь упрятать глаза легче. – И все-таки… не дай бог, чтобы поднялась у вас рука на Брест! Для вас Брест – территория, для нас – больше…

– Революция? – спросил Репнин, он хотел, чтобы Шульц договорил до конца, ничего не утаил, все выложил.

– Нет, я этого не сказал, – заметил Шульц.

В доме зазвонил телефон – звонок был тонкий, режущий.

– Слышишь? Звонит Мольтке! Нет, не тот – его племянник, шеф информации в «Берлинер тагеблатт». Согласился в знак личных симпатий сообщать все чрезвычайное – так сказать, личная служба президента! – Он засмеялся. – Вчера поднял с постели и сообщил, что в Компьенском лесу подписан договор. Разумеется, я его отругал: «Что же здесь чрезвычайного? Я знал об этом еще первого августа четырнадцатого года!» – Они вошли в дом. Шульц пошел к аппарату, не торопясь, демонстрируя характер. – Здравствуй, дружище Мольтке! Что ты сказал? Кайзер прибыл в замок Амеронген? Ну что ж, вот это сообщение чрезвычайное! Благодарю тебя, Мольтке! – Шульц положил трубку, печально взглянул на аппарат. – Не телефон, а часы революции!

Он сел за стол, обернулся к печи, в которой поленья уже были превращены в угли, крупные, затянутые мерцающей пленкой.

– Подсыпать сухих листьев в огонь? Запахнет, как в осеннем лесу. – Он налил еще вина. – Мне говорили приятели, бывавшие в России, что видели тебя на Спиридоновке… Вон как! – Он изобразил голосом нечто похожее на радость, однако в главах была тоска. – Я сейчас вспомнил: ты говорил мне, что знал в Лондоне некоего Чичерина. – Он продолжал смотреть на Репнина, а глаза все еще были тоскливы. – Это нынешний Чичерин?

– Теперь я вижу: ты привел меня в исповедальню! – засмеялся Репнин и отодвинулся от печи – угли жгли немилосердно, их устойчивый жар, казалось, стягивал кожу.

– Нет, ты ответь: Чичерин нынешний? – настаивал Шульц.

– Нынешний – другого нет, – сказал Репнин.

Шульц дернул плечами.

– Значит, скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты?

– Чтобы понять эту фразу, за ней должна быть следующая, – бросил Репнин: разговор обострялся, Репнин понимал это достаточно.

– Изволь, Чичерин – друг Либкнехта, очень близкий. Ты – друг Чичерина, – сказал Шульц.