Читаем Диккенс полностью

Наконец, и это главное, Чарлз изменился сам. Упрочив свои жизненные позиции, ободряемый опытными людьми, которые полностью ему доверяли, уверенный в себе и своем таланте как никогда, теперь он искал не кумира для поклонения, а искреннюю и легкую в общении спутницу, которая будет поддерживать его на избранном им поприще, — именно это он и нашел в Кэтрин Хогарт. Перемена просто поразительная: трудно поверить, что за столь малое время отчаявшийся воздыхатель, романтичный влюбленный, подумывавший о самоубийстве, превратился в осмотрительного и рассудительного соискателя хорошей «партии». Однако и это новое противоречие совершенно в диккенсовском духе. В любви, как и в литературе, новый Чарлз стремился преуспеть, стать «творцом своего счастья, материального и эмоционального». Его рьяная воля, направленная на поиски счастья (или славы?), наполняла его уверенностью в том, что он вылепит эту девушку «под себя», исправит в ней кое-какие мелкие недостатки: например, ее относительную прозаичность, отсутствие интереса к литературе, медлительность, которую она сама называла «выжидательностью». Но теперь, по прошествии времени, видно, что Чарлз, стремившийся избавиться от воспоминания о фиаско с Биднеллами, угодил в ловушку собственной «стратегии избегания» женщин. Для своего нынешнего благополучия он сделал выбор в пользу надежности и крепости в противовес риску и страсти; при этом, сам того не ведая, создал условия для будущего семейного дискомфорта. Признак «отсутствия чего-то» будет витать над четой Диккенс.

Это не мешало их влюбленности, но в переписке жениха и невесты уже содержатся в зародыше будущие трудности. Чарлз показывает себя придирчивым и непреклонным. «Второго предупреждения не будет», — пишет он после незначительной ссоры… А ведь он скорее отрубил бы себе руку, чем отправил подобный ультиматум Марии. Но сейчас он с удовлетворением отмечает, как быстро Кэтрин ему покоряется. Позднее ее немного слезливая кротость станет его раздражать. Свои письма он адресует уже не «ангелу моей души», а «моей дорогой мышке» или «милому моему поросеночку»…

Тем временем, к удовлетворению обеих сторон, дело стремительно продвигалось к браку; в профессиональной жизни Чарлза события тоже набирали оборот. В конце 1835 года Макрон предложил издать «Очерки Боза» отдельным томом, с гравюрами Джорджа Крукшенка — достаточно известного иллюстратора, который не взялся бы за это дело, если бы талант Боза уже не получил широкого признания. 10 февраля 1836 года, через три дня после выхода «Очерков», в дом 15 на Фернивалс-Инн (готовясь к свадьбе, Диккенс снял квартиру попросторнее, в соседнем доме) явился другой издатель. Уильям Холл и его компаньон Эдвард Чапмен хотели начать новую серию романов, печатающихся с продолжением в ежемесячном журнале. Какое совпадение (молодые люди были этим очень взволнованы): именно Холл, ранее бывший книготорговцем, продал Диккенсу в декабре 1833 года номер с «Обедом в аллее тополей»!

Не менее известный, чем его друг Джордж Крукшенк, художник Роберт Сеймур подал Чампену и Холлу идею о серии приключений «Немродского клуба» — общества неуклюжих охотников, гротескных джентльменов, желающих отличиться на спортивном поприще, — на котором он набил себе руку. После двух отказов со стороны уже состоявшихся писателей издатели убедили Сеймура обратиться к Чарлзу — молодому таланту, еще податливому, а потому способному следовать за вдохновением гравера.

Несмотря на многочисленные договорные обязательства, ничего не зная об очень специфичных требованиях, предъявляемых к ежемесячным изданиям, Диккенс, не колеблясь, согласился сотрудничать за жалованье в 14 фунтов за номер. Но выставил свои условия: рисунки Сеймура должны сопровождать текст, а не наоборот. И хотя он согласился вставить в свой роман несколько охотничьих эпизодов в угоду иллюстратору, всё остальное находилось под его исключительным контролем. Впечатленный проявленной им твердостью, Холл уговорил Сеймура не противиться.

Когда Чарлз несколько дней спустя приступил к сочинению романа, он был в таком же неведении по поводу того, чем и когда закончит, как и любой из его читателей. Кстати, в первом выпуске это чувствуется: Диккенс неохотно подчинился отправной идее о клубе джентльменов, который он переименовал в Пиквикский по имени владельца дорожной кареты, мельком увиденного в юности. Юмор был тяжеловат, стиль напыщен. В Пиквике и трех его спутниках — Уинкле, неловком охотнике, старом красавце Тапмене и Снодграссе, «поэте», не написавшем ни строчки, — было не больше жизни, чем в Петрушке из ярмарочного балагана.

Но вскоре непредвиденное обстоятельство поставило этот шутовской роман на край гибели.