Читаем Диккенс полностью

Бывший военный Дж. Б. Холланд, только что купивший «Мансли мэгэзин», не слишком разбирался в издательском деле, но, бесспорно, обладал чутьем; он безотказно публиковал все новые тексты, которые Диккенс поставлял ему весной 1834 года. Его скетчи (это английское слово, которое можно перевести как «наброски», применимо и к подготовительной работе художника, и к театральным сценкам) были живыми картинами лондонской жизни, в особенности простонародных кварталов. Специфика стиля (юмор или нарочитая сентиментальность) еще часто напоминала язык журналиста и не предвещала сложность и глубину, свойственные впоследствии прозе Диккенса. Зато почти кинематографическая манера, с которой автор-новичок разрабатывал сюжет, чередуя «групповые сцены» и «крупный план», его чуткость к деталям, знание разных лондонских говоров и умение наделять жизнью своих персонажей, созданных из ничего, — исковерканным словечком, физической черточкой, — сильно выделялись на фоне тогдашней литературной продукции и уже привлекла внимание некоторых искушенных читателей, в том числе Джона Блэка, редактора «Морнинг кроникл».

Чарлз уже предлагал свои услуги этому престижному либеральному ежедневнику, но тщетно. Однако в августе 1834 года, опираясь на свои первые очерки, заручившись рекомендацией одного журналиста, своего друга Томаса Биарда и поддержкой Блэка, он добился своей цели и стал настоящим репортером: избавившись от унылой бюрократической рутины парламента, он отныне носился по всему королевству, освещая выборы или политические банкеты, например, тот, что был дан в Эдинбурге в честь лорда Грея. Получая еще скромное жалованье, он, однако, достаточно упрочил свое положение, чтобы снимать вместе с братом Фредериком, которому тогда было 14 лет, квартиру в доме 13 по Фернивалс-Инн, в районе Канцелярии, который он хорошо знал.

Чарлз постарался обновить свой гардероб, чтобы заделаться настоящим денди — правда, исключительно в плане одежды, в чем некоторые его впоследствии упрекали. Однажды его друг Пейн Кольер встретил его на улице: Чарлз был в новой шляпе и очень красивом синем плаще, подбитом бархатом, полу которого он закинул на плечо на испанский манер. Однако элегантность не «ударила ему в голову» и не лишила сочувствия к обездоленным. «Мы пошли следом за угольщиком, который нес на плечах мальчугана с розовыми, но грязными щеками, — рассказывает Кольер. — Чарлз Диккенс купил вишен на полпенни… и давал их малышу одну за другой, так что отец ничего не заметил».

Тем временем слава очерков Боза (Диккенс выбрал себе этот псевдоним по имени одного из персонажей Голдсмита, Мозеса, которое его братишка Огастус выговаривал неправильно) выросла до такой степени, что театр «Адельфи» поставил комическую пьесу, написанную на их основе. Боз сделал первые шаги в литературных кругах: познакомился с уже прославленным писателем Уильямом Гаррисоном Эйнсвортом, семью годами его старше, который представил ему издателя Джона Макрона. Когда в начале 1835 года стало выходить вечернее приложение к «Морнинг кроникл» — «Ивнинг кроникл», Чарлз принял участие в его создании. Для него это была капитальная перемена. Во-первых, главным редактором был не кто иной, как Джордж Хогарт, музыкальный критик, который вскоре станет его тестем. Во-вторых, по его настоянию Диккенс согласился отдавать свои будущие скетчи в «Ивнинг» за прибавку к жалованью: впервые он стал получать плату за литературный труд.

Джордж Хогарт вскоре пригласил Чарлза к себе домой на Фулхэм-роуд. Старшей из его дочерей, Кэтрин, было 19 лет, младшим — Мэри и Джорджине — соответственно 14 и восемь. Bis repetita[11]?.. Чарлз снова оказался вхож в дом семьи, стоящей выше по социальному положению, общался с утонченными девушками, из которых по меньшей мере одна была на выданье. Но после эпизода с Марией Биднелл многое изменилось: карты легли иначе, и теперь у Диккенса были на руках крупные козыри.

Квартал Фулхэм-роуд, тихий и живописный, гордился своими цветниками и садами, полными тюльпанов, — ничего похожего на помпезность Ломбард-стрит, где жили Биднеллы. Не столь богатый, как банкир, Джордж Хогарт был гораздо более восприимчив к культуре. Побыв юристом и другом Вальтера Скотта, этот пятидесятилетний шотландец вел вполне богемную жизнь, сотрудничая с различными провинциальными газетами. Как и Джон Блэк, он твердо уверовал в талант Чарлза и прочил ему прекрасное будущее. Что же до его дочери Кэтрин, за которой Чарлз без промедления начал ухаживать, она оказалась совсем не похожей на Марию. Возможно, не такая обворожительная, она тем не менее привлекала молодого человека своим миловидным лицом, непосредственностью и открытостью; ее полнота в сочетании с живостью придавала ей что-то детское и одновременно обнадеживающее. Искренность и простота, исходившие от нее, контрастировали с хитростью и жеманством «ангела моей души».