Бородач с клюквой закрыл чемодан и пропал, а толстая торговка кореньями вынула из сумочки бутерброд и принялась жевать. Саале глотала слюну, старалась не смотреть в ту сторону, но все-таки поглядывала. Наконец не выдержала, просунула руку под пластикат и взяла яблоко. Но она не успела и разок откусить, как оказалась схваченной за руку.

— Так, та-ак! — сказал брат Линд.

От его взгляда Саале закрыла лицо рукавом, словно ожидая удара.

Люди с зонтиками и в дождевиках подбежали поближе. И те, кто опоздал, спрашивали:

— Что, вора поймали?

После этого случая Саале сама, по своей воле ушла от брата Линда. Но все же ей казалось, что она с позором изгнана из райского сада.

8. О том, как народ переживает за все, что происходит в пьесе, и как не любят тех, у кого слишком длинный язык

Рыба отошла на задний план. Ни о чем другом больше не говорили, кроме как о предстоящем вечере.

В спектакле должны были играть свои, местные жители. У Мамаши-Египет обнаружили большой талант и дали ей роль Мимми. Те, кто видел репетиции, смеялись до упаду при одном только ее выходе на сцену. Роль толстого богатея-хвастуна исполнял приемщик рыбы Пунапарт, а батрака Микумярди играл Ионас Тощий.

Теперь даже в рабочее время женщины собирались группками и всё обсуждали праздничные дела и в каком платье кто придет.

Разговоры о празднике волновали Саале так же, как и других. Но не потому, что она стремилась на праздник, а потому, что Танел настойчиво приглашал ее. Саале чувствовала, что бог уготовил ей испытание и есть вещи, преступить которые немыслимо.

Люди шли по всем дорожкам, которые вели к Народному дому. Важно прошла Хельви с мужем под ручку и с детишками. На мотоцикле подъехал Мартти, хотя его дом находился в нескольких шагах. Большая и полная Хельментина гордо шагала рядом со своим сыном, облаченным в милицейский мундир. Это был симпатичный молодой человек, очень скромный. Он говорил с людьми тихим голосом и легко краснел.

Люди стояли большими и маленькими группами и разговаривали с таким веселым удовольствием, словно бог знает сколько не виделись. Мужчины постарше держались чуть обособленно и уже приняли порцию горькой. Молодые парни в черных костюмах и белых рубашках курили и поглядывали на девчат. Многим нравилась засольщица Анне, очень красивая девушка.

Но в конце концов это дело вкуса, так считал деревенский парламент — три толстые рыбачки.

Часть народа, пришедшего на праздник, выглядела как на выставке мод: у девушек юбки вразлет, словно павлиньи хвосты, руки и шея обнажены, в ушах сверкающие висюльки. Часть же народа, напротив, явилась будто из начала столетия.

— Ионас, ты сегодня тоже в манишке? — дразнили девчонки-засольщицы. Они смеялись по любому случаю, по любому поводу, но Ионасу льстило это внимание.

— Нях, а как же иначе? — ухмылялся он.

Время шло как по часам, и следовало бы уже начинать вечер, но загримированные и облаченные в костюмы актеры еще стояли в задних дверях Народного дома, прикладываясь для храбрости к бутылке, и рассказывали новейшие анекдоты, которые уже были всем известны. Главное, они были коротенькими и сразу запоминались.

Мартти добавил в коллекцию еще один, чуть подлиннее:

— Давно уже кончилась вторая мировая война. Рыбаки спокойно ловили рыбу в Финском заливе, вдруг из моря поднимается подводная лодка очень старого образца. Таких еще и в 14-ом году не было. Открылся люк покрытой ржавчиной и ракушками рубки, высунулся страшно заросший волосами седой человек в капитанской фуражке и крикнул: «Эй там, на баркасе! Вы кто?» — «Эстонцы-рыбаки», — ответили с баркаса. «А война уже кончилась?» — «Ты что, не знаешь? — изумились рыбаки и решили подшутить: — Нет еще!» — «Погружение! — скомандовал капитан подлодки и, прежде чем захлопнуть люк, пробормотал: — Ну и сволочь этот Бисмарк!»

Подбородок Мартти украшала коротенькая бородка на резинке, и ребятишки дергали за нее с восторгом. Но тут нашли, что настало время, затоптали окурки каблуками в землю, и вечер начался.

Публика переживала спектакль душой и телом. Если актер забывал слова роли, ему подсказывали из зала — пьеса была известна вдоль и поперек.

На сцене говорила Майе:

«— Но ты ведь все-таки крещеный?

А Н Т С. Совершенно не помню. Но оспа привита, рубцы-то видны».

Народ в зале смеялся.

— Что он сказал? — спросила мать милиционера Хельментина у своей соседки.

— Я не расслышала, — ответила та.

— Чего же ты смеешься, если не слышала?

— Громче! Не слышно! — кричали из задних рядов.

Чтобы быть услышанным и в задних рядах, исполнитель роли Микумярди напряг голос, который от этого стал совсем тоненьким.

Ему крикнули из зала:

— Ионас, а ты не кастрат?

— Нет! — ответил Ионас со сцены, прервав на полуслове текст пьесы.

Все единодушно рассмеялись, затем спектакль благополучно продолжался.

Когда пришло время танцев, скамейки переставили с середины зала вдоль стен, и старые рыбачки расселись на них.

Детишки с разбегу скользили по полу, и приходилось то и дело одергивать их.