— Это они и есть? — спросила Саале, глядя на стеклянные ядра, вбиравшие в себя зелень земли, синеву небес и все радостные и изменчивые настроения дня.

Танел кивнул утвердительно, взял в руки один шар, который отвязался и лежал отдельно. Сначала он сам посмотрел сквозь него, потом передал Саале. Девушка подержала его в нерешительности и подняла к глазам.

Она ничего не увидела.

Они смотрели сквозь шар друг на друга, и Танел вдруг сказал с изумлением:

— У вас такие красивые глаза, чего вы их вечно прячете?

Саале залилась краской. Что в таких случаях отвечать, она не знала. Следовало бы, наверно, сказать: «Если вы будете так со мной говорить, я сейчас же уйду!»

Пока Саале молча придумывала ответ, Танел уже говорил совсем о другом.

— У нас тут такие черничные места! Можно наесться черники, не сходя с места.

И на это Саале не знала, что ответить.

— В самом деле? — спросила она.

Солнце спустилось низко, розовые стволы сосен пламенели в его лучах, а четыре больших ржавых якоря на краю поляны казались совершенно черными.

Танел достал из кармана морковку и с хрустом грыз ее.

— Простите! — вдруг воскликнул он. — Может быть, тоже хотите?

Саале отрицательно покачала головой, но Танел уже достал вторую морковку, на всякий случай протащил ее через сжатую ладонь и протянул девушке.

И Саале взяла морковку.

Вечером Саале долго сидела на краю постели и, покачивая на ноге туфлю, снова и снова думала о том, что говорил ей Танел, что она отвечала Танелу и спрашивала у него.

«Вы всегда такой веселый?» — спросила Саале.

И парень ответил:

«Всегда»

«Почему?»

«Просто так», — сказал Танел.

«И вам никогда не бывает грустно?»

«Ничего не могу с собой поделать, но стоит мне утром проснуться — и у меня уже хорошее настроение. Иногда я не знаю, что сделал бы от радости. Так вот взял бы и поднял на руки Хельментину, мамашу милиционера, вместе с велосипедом».

Танел засмеялся.

Солнце садилось. Камни краснели, будто раскаленные. По краям неба, как предупреждение об опасности, скопились неподвижно темные тучи со сверкающими краями. И Саале вдруг подумала, что именно так должен выглядеть конец света.

Она спросила у Танела:

«А вы знаете, что в день Страшного суда люди должны будут держать ответ за каждое свое слово?»

Танел изумился:

«В самом деле? — и ответил, к огорчению Саале: — Тогда он долго бы длился, этот день Страшного суда».

«Вы бога не боитесь», — сказала Саале с сожалением.

А у Танела уже был вопрос наготове:

«А почему его надо бояться?»

Саале лежала в ночной темноте, широко раскрыв глаза, словно всматриваясь в загорелое, обветренное морскими ветрами лицо Танела со светлыми глазами. Она пыталась освободиться от этого лица, и каждый раз, когда поворачивалась на другой бок, кровать скрипела протяжно и болезненно. Лицо Танела слишком часто возникало перед ней, и это мучило Саале, как ощущение некой тяжкой вины. И все же она торговалась из-за Танела с богом:

— Господи, будь к нему милосерден…

6. О том, что ваньку-встаньку повалить невозможно, поскольку голова его легче туловища. О познаниях Ионаса, о делах супружеских. О том, что такое грех и можно ли увидеть во сне запах

Ночи стали светлыми от белого цветения.

Воздух был полон соли и тишины.

Но день рождался с гвалтом, потому что неприятности из-за рыбы все еще продолжались. Рыбаки знай себе ловили, комбинат оказался не в состоянии принимать рыбу, улов пропадал зазря, а в городах газеты требовали свежей рыбы, и люди в кафе говорили бог знает что.

У них были основания негодовать, потому что с тех пор, как эстонцы живут на берегу Балтийского моря, свежая рыба на столе представлялась для них таким же привычным явлением, как хлеб. А теперь в магазинах обычно продавались только мороженые огромные морские твари, обитатели далеких чужих морей, названия которых выговорить правильно не всегда удавалось. И главное, у них был непривычный вкус и запах. Что же касается консервов, то ведь это не еда, а только закуска.

Много людей из окрестности ходило теперь в цех на вспомогательные работы. Среди этих работников встречались и такие, кто раньше имел дело только с рыбой, насаженной на вилку. В середине мая дневной улов катастрофически вырос до 140 тонн, а принимать могли лишь половину.

Кади по целым дням не показывалась домой, иногда не приходила и ночевать, спала у подруг, чтобы утром ближе было идти на работу.

— Почему твой дом стоит в стороне от других? — спросила Саале.

— Этот участок тогда удалось купить задешево, только потому, — сказала Кади.

А Саале-то думала, что Кади сама хотела жить в стороне от людей.

Саале заполняла свои дни ничегонеделанием. Времени было вволю. Теперь, если Кади не приходила, она сама отправлялась за овцой и приводила ее домой. Порой курица до тех пор стучала по пустой жестяной тарелке, пока Саале не догадывалась насыпать ей зерна.