Читаем Девушка сбитого летчика полностью

Я рассматривала Круизера во все глаза… Необходимо заметить, что он изменился к лучшему – не иначе как под благотворным влиянием Федора Алексеева. Коротко стрижен, в костюме, ботинок на пряжках нет и в помине. От него приятно пахнет… сгреб меня, руки железные… Я почувствовала, как загорелись уши. Я рассматривала его короткими, как пулеметные очереди, взглядами. Баська называет это «кидать косяки». Я кидала косяки и пребывала в ступоре. Я не знала, чему верить. Николенька Биллер? Еще один? Правда, они с Федором… как это… закорешились, кажется? Закорешиться с Федором Алексеевым – это все равно что получить билет в звездную лигу или знак качества на… какой-нибудь части тела. На лбу, например, чтобы сразу бросалось в глаза. Философ Федор Алексеев с кем попало корешиться не будет. Где он, кстати?

Философ Федор Алексеев сидел за столом, с удовольствием наблюдая суету вокруг дивана. Наблюдал и не вмешивался, как и подобает истинному философу. Эта сцена, несомненно, войдет в анналы его памяти, она требует философского осмысления, что, в свою очередь, требует ночной тишины и покоя.

Баська, с красными пятнами на скулах и сверкающими глазками, тоже не подведет, осмыслит как надо и вставит в очередной сценарий. В конце концов, все «алгоритмы Золушки» берутся исключительно из жизни, в них ни слова неправды, одна голая правда жизни и ничего, кроме голой правды. А раз так… неужели, на самом деле Николенька Биллер? Мне начинает казаться, что я его узнала! Мне начинает казаться, что я его сразу… не то чтобы узнала, а что-то царапнуло. Я еще Федору сказала, что, кажется, видела его раньше, а он ответил, что срабатывает заданность восприятия.

Ольгица меж тем налила Лелечке стакан воды. Лелечка стала пить и облилась, что вызвало новый виток суеты.

Я уселась рядом с Федором. Мы переглянулись, и он подмигнул мне. Было видно невооруженным глазом, что он получает немалое удовольствие от сцены, охватывая ее целиком с философской точки зрения!

– Ни черта не понимаю! – Баська плюхнулась рядом со мной, пихнула меня локтем: – Ты уверена, что это он? Это же… с ума сойти! Сколько же их всего на свете? Ты знала, что он Николенька Биллер?

– Понятия не имела! Откуда? Я видела его всего раз в жизни! Два! Ты же сама знаешь. Да и то, во второй раз… мельком. – Я вспомнила, как дунула через двор под арку и чудом осталась жива. – В детстве не считается.

– Но ты его узнаешь или нет? – допытывалась Баська.

– Как я могу его узнать? Мне тогда было три года, а ему – пять! Он очень изменился с тех пор.

– Откуда он вообще взялся? И почему он Кот, а не Биллер?

– Бедная Амалия! И твоя мамочка… – всхлипывала Лелечка, уцепившись пальчиками за руку новоявленного Николеньки Биллера.

– Мама жива и здорова, тетя Леля. Живет в Берлине, замужем.

– Как… жива? Он же сказал…

– Я хочу салата оливье! – вдруг послышался тонкий возмущенный голосок Веника. – Сколько можно рассусоливать! Леля, немедленно вставай! И Филипп голодный! Ты, Аня, совсем не кормишь своего кота! Твой бедный кот…

Тут мы с Баськой захохотали. Мы хохотали как ненормальные! Баська повизгивала, я закашлялась. Даже Федор снизошел и позволил себе улыбнуться. Лелечка и Ольгица недоуменно смотрели на нас. Круизер вдруг тоже рассмеялся…

Веник стоял посреди комнаты с Филиппом на руках, укоризненно глядя на нас. Лапы Филиппа обреченно висели…

И тут, как гром небесный, раздался новый звонок в дверь! Мы перестали хохотать и уставились друг на друга.

– Иди открой! – приказала Баська. – Может, еще один Биллер? Очередной.

Но это был не очередной Биллер, а тетя Аичка. Она поцеловала меня и вручила цветы и увесистый сверток с подарком. После чего сбросила шубу мне на руки и величественно прошествовала в гостиную. Встала на пороге и строго спросила:

– Что здесь происходит? Леля, почему ты лежишь?

Я прислонилась к стене и нервно хихикнула…

– Кто?! Как ты сказала? – донеслось из гостиной. – Николенька Биллер? Где? Леля, возьми себя в руки! Я не позволю! Бедный мальчик! Аня, немедленно иди сюда! Кто вы такой? Что вам нужно?

– Тетя Аида, это же я, Коля Биллер! – раздавалось в ответ. – Честное слово! Я прекрасно вас помню и дядю Сеню тоже. Помните, Аня разрисовала его графики цветным фломастерами?

– И ты тоже летчик? И твою маму зовут Эвелина? – гудела, наступая Аичка.

– Эвелина. Только я не летчик, я…

– Эвочка жива, представляешь, Аичка? – вмешалась Лелечка.

– Тетя Амалия дружила с вами, она попросила меня отдать вам медальон для Ани, и я бросил его в ваш почтовый ящик. Тетя Аида, я прекрасно помню ваш дом, ваш старинный буфет с цветными стеклами и цветы в китайских горшках, я еще однажды сломал розу и сказал, что это Анька. То есть Анна! Помню ваше красивое платье, красное в желтых цветах, и кружево… здесь и здесь! Помню, что тете Лелечке нельзя кофе и булочки с повидлом. Неужели вы совсем меня не узнаете? И не помните? Тетя Амалия говорила, что я совсем не изменился, такой же… – Тут он запнулся, видимо, не желая повторять то, что сказала Амалия. – Это я приходил и бросил медальон!