– Трудовой лагерь… – повторяет Абе. – Но что это за место?

– Да почем я знаю! – Сип сжимает кулаки. – Но уверен, хорошего ждать не стоит.

Я не могу оторвать от Сипа глаз. Он стоит перед нами, широко расставив ноги, несгибаемый, как дерево. «Ему пришлось пережить такое», – думаю я со смесью страха и уважения. Его жена, ребенок… Всего месяц назад!

Абе скатывает самокрутку, протягивает ее Сипу и крепко хлопает его по плечу.

– Дружище! – только и говорит он.

Франс пристально смотрит на меня и на Трюс.

– Вы должны хорошо понимать, на что способны нацисты. Сострадание, чувство вины – все это чушь. Мы должны делать то, что должны.

Его глаза блестят. Я киваю. Он прав. Конечно, прав. Вдруг становится ясно: законы жизни поменялись. Знать-то я это знала, но сейчас эта мысль полностью захватывает меня, разрастается до размеров комнаты. Франс прав. От чувств не отмахнешься, как от назойливой мухи, но они не должны стоять у нас на пути. Сейчас война, и все по-другому.

– А что, если те солдаты из ресторана меня узнают? – спрашиваю я.

– Пока держись оттуда подальше. Приезжай сюда другой дорогой, – советует Франс. – Не рискуй понапрасну.

И тут он объявляет: мы должны устранить еще одного такого типа.

– И займется этим Трюс.

<p>9</p>

Несколько недель спустя я стою, прислонившись к дереву на окраине лесопарка Харлеммерхаут. Велосипед я оставила на Вагенвег, на замкé, подальше от чужих глаз. Мой собственный велосипед! Его раздобыл Абе, без колес мне теперь не обойтись.

Внутри у меня все трепещет в предвкушении новой акции. Я думаю о сегодняшней «мишени». Этот фриц слишком уж наловчился перехватывать шифрованные сообщения английских радиостанций. А затем устраивать ловушки для подпольщиков, на побережье, куда они приходят забрать сброшенное парашютистами оружие. Оружие, в котором крайне нуждается Сопротивление.

Трюс надела блузку, выгодно подчеркивающую грудь, но от каблуков и макияжа отказалась наотрез.

– Немцы этого не любят, – заявила она на сегодняшнем сборе в штаб-квартире.

– Выходит, что-то общее у тебя с ними все-таки есть, – пошутила я.

– Да, – рассеянно отозвалась Трюс, рассматривая себя в зеркале у входной двери, – я настоящая «немецкая подстилка».

«Будто саму себя уговаривает», – подумала я тогда. Но в ее бесстрастном голосе не слышалось убежденности. Она вела себя странно, словно очень сосредоточенно о чем-то думала.

В семь вечера Трюс вышла из дома на Вагенвег.

Мы с Франсом и Сипом на всякий пожарный заняли наши места уже в восемь, хотя не исключено, что сестра с фрицем появятся здесь только в десять. Но и тогда у нас будет предостаточно времени, чтобы убраться отсюда до одиннадцати, до комендантского часа. В Амстердаме он теперь начинается аж в восемь вечера – немцы решили наказать город за успешные операции подпольщиков. Удачно, что у нас не так!

Луна сегодня почти полная, ночь ясная. Наверняка еще можно чуть размять ноги, пройтись туда-сюда по тропе. Моя единственная задача – убедиться в том, что Трюс с фрицем свернули на правильную дорожку. Если нет, я должна один раз коротко свистнуть, предупредить Франса.

Трюс сейчас сидит в том ресторане. Одна как перст. За столиком у затемненного окна, представляю я себе. Может быть, за нее поднимает тост группа солдат. Möchtest du etwas trinken? Ach, wieso denn nicht? Komm mal her, Sie sind ja ein hübsches Mädchen[29]. Угрюмый взгляд Трюс наверняка способен удержать на расстоянии целый батальон. А что, если она приглянется кому-нибудь из старших офицеров, но не нашей «мишени»? Что тогда? Франсу легко говорить, но план может сорваться в любой момент.

Нет, не стоит так думать. Все пройдет хорошо. «Мишень» зайдет в ресторан, в одиночку, без товарищей – да, так было бы лучше. Трюс улыбнется ему. Не слишком вызывающе, не слишком заметно и не слишком радостно – этакой застенчивой полуулыбочкой. Отлично, так и надо. Собственно, по-другому улыбнуться мужчине сестра не способна. Не надо ей упирать руки в боки, подмигивать, корчить из себя киношную Веру. Вот сидит девушка, одна, в облегающей блузке, застенчиво улыбается. Этого должно хватить.

Уже стемнело. Вряд ли Трюс с фрицем появятся сейчас, но кто знает? Я прижимаюсь спиной к толстому стволу, как велел Франс, и проверяю, не видать ли меня с улицы. Больше пост покидать нельзя. Нельзя ходить туда-сюда, нужно оставаться в тени дуба.

Вечер кажется бесконечным. Если не обращать внимание на шум проезжающих немецких автомобилей, на улице тихо. Изредка мимо группками проходят солдаты. Проезжает одинокий велосипедист. Но Трюс все нет и нет. Небо из серо-голубого становится темно-серым. Свет больше нигде не горит. Наступила ночь, влажная и прохладная.