Читаем Девочка с косичками полностью

Франс кладет в карман брюк рейхсмарки, которые я ему отдала.

– Может, еще пригодятся, – говорит он, пожимая плечами.

Он зажигает самокрутку, тонкую, как соломинка. Под потолком клубится синий дым: и не скажешь, что табак выдают по карточкам. Пепельницы наполнены доверху. Табак, конечно, из окурков: на улице валяется достаточно бычков, чтобы накрутить из них новых сигарет.

– Его сослуживцы, поди, еще и не подозревают, что его прикончили, – говорит Франс.

– Нет тела, – говорит Сип, – нет и возмездия.

– А с собаками они искать не станут? – спрашивает Абе.

Франс качает головой.

– Они ведь не знают, где искать.

– Да хотя бы в том районе.

Франс снова качает головой, и я ему верю.

– Вообще-то, человек умер, – говорит Трюс.

Она сидит на подоконнике в полосе солнечного света и смотрит прямо перед собой. Лицо ее, как это часто бывает, закрытое, строгое.

Сестра обращается ко мне, но я притворяюсь, что не слышу ее. И не вижу. Этот убитый фриц… Не хочу о нем говорить, не хочу ничего чувствовать. Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.

– Да, это не шутки, – соглашается Франс. – И все же к этому привыкаешь.

Вот как? Интересно, скольких он уже прикончил? Я перевожу взгляд с Франса на Сипа в углу. Тот выворачивает в корзину для белья содержимое черной сумки.

Вины или сожаления я не чувствую, но представить себе, что к этому можно привыкнуть, не могу. Я закрываю глаза – и передо мной возникает тот фриц. Я закрываю глаза – и сегодня превращается во вчера. Он падает, смотрит на меня. Я последняя, кого он видит, его рука выскальзывает из моей. Из спины торчит нож.

Так он, того и гляди, останется со мной навсегда! Нет, не хочу!

Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.

Но прошлой ночью я видела его во сне и, проснувшись, была почти уверена, что он вот-вот войдет в комнату, вернется, чтобы поцеловать меня и сделать все, что собирался сделать.

– Да он даже не успел ничего почувствовать, сразу дал дуба. – Сип стоит над корзиной, закатав рукава.

– Дубовый аргумент, ничего не скажешь! – бросает ему Трюс.

Мужчины смеются, а до меня вдруг доходит, что Сип прячет на дне корзины сапоги и форму моего фрица. Все это, конечно, пригодится им на очередной акции. Я отворачиваюсь.

– К тому же то был не человек, а мерзавец, – продолжает Франс. Такого рода вещи он говорит часто. – Виллемсен еще сказал: «Свинью зарезать и то труднее».

– А забивать скотину Виллемсену не в новинку, – добавляет Абе.

– Давайте о чем-нибудь другом, – прошу я, но меня, похоже, никто не слышит.

– Моя жена еврейка, – ни с того ни с сего сообщает Сип.

Жена? Может, он шутит? Но Франс с Абе не смеются. Франс сворачивает еще одну самокрутку и кивает Сипу.

– Расскажи им.

Мы ждем, но Сип молчит.

– Ей пришла повестка в трудовой лагерь, – чуть погодя говорит Франс. – Месяц назад. Велено было явиться в школу на канале Вестерграхт. Она, само собой, не пошла. А немцы в тот день устроили облаву. Большую охоту на евреев. Увезли сто семьдесят человек.

Повисает пауза. Мы с Трюс переглядываемся, она нервно сглатывает.

– Да, – наконец говорит Сип. Он стоит, согнувшись, широко расставив ноги, и смотрит в пол. – Они попались – моя жена и наш малыш шести месяцев от роду.

Жена и ребенок? Я во все глаза гляжу на Сипа. На его бычью шею. Ростом он невелик, но крепкий и сильный, как медведь. Мне и в голову не приходило, что у него есть жена и тем более ребенок. Но, если не считать старика Виллемсена, никто из наших парней не похож на отца семейства.

– Я думала, – говорит Трюс, – что евреев, состоящих в браке с неевреями, не аресто…

Сип вскидывает на нее широко распахнутые глаза.

– В Германии – нет! – звенящим голосом перебивает он. – А здесь – да.

Он вздрагивает, словно сам испугался своего гнева. Делает выдох, медленный, долгий. Его лицо смягчается, и, когда он заговаривает, голос снова звучит глухо.

– Их арестовали и повели в грузовик. Она шла недостаточно быстро. Один из солдат ударил ее сзади по коленям, прикладом. Она упала, лицом вниз. – Сип с трудом сглатывает. – Наш малыш… – выговаривает он, не отрывая глаз от пола, потом умолкает. – Наш малыш…

Мне не хватает воздуха, я перестаю дышать. Мы все перестаем дышать. Даже гипсовый бюст на подоконнике.

– Малыш… – потухшим голосом повторяет Сип. И снова замолкает.

Я не отрываю взгляда от его перекошенного лица. Зажмурившись, он продолжает:

– Я был на работе. Все это мне рассказали позже. Соседи.

Я не знаю, что сказать. Никто не знает. Тишина стеной стоит между нами.

– А твоя жена? – в конце концов спрашивает Трюс, самая смелая из нас.

– Ее отправили в Вестерборк. Я ездил туда. Ее там уже не было.

– Но что… куда… – подбирает слова Трюс. – Куда она…

– Ее увезли, – снова перебивает Сип. – Все исправно зарегистрировано в журнале: в какой день, когда, в каком вагоне.

– И куда же ее отправили? – Трюс напряженно смотрит на него.

– «В трудовой лагерь А.». Больше мне ничего не сообщили. Я вырвал этот чертов журнал с этими аккуратными записями у них из лап, но больше там ничего не значилось. Только «А.».