К этому времени атмосфера ненависти стала привычной в доме; все уже привыкли к ней, кто-то больше, кто-то меньше. Все равно что слышать, как чайник свистит на огне, и никто не удосуживается снять его с плиты. Каролина находила все новые способы заставить Патрицию пожалеть о своей дерзости, а Лавинию – о своей заносчивости, продолжая вести себя по-хозяйски. Например, когда Каролина купила стиральную машину, она настояла на том, что будет сама отмерять стиральный порошок стаканчиком, поскольку сестры насыпают слишком много и порошок расходуется быстро. Или взять тот раз, когда она выбросила в мусорный бак половину растений с террасы, потому что ей доставили новую плетеную мебель. Не говоря уже о множестве книг, одежды, мелков, тарелок, которые исчезли или оказались заперты в ящиках.

Каролина избавила дом от всех напоминаний о женщинах, живших в нем до нее, надеясь сломить дух сестер. Но в Лавинии жило бабушкино презрение, а в Патриции – материнская твердость, и обе нацелили это свое оружие на Каролину. По вечерам, когда все были дома, дочери Санти Маравильи укрывались в единственной оставшейся у них комнате. Патриция снова начала пользоваться швейной машинкой, возможно, потому, что из всех орудий угнетения женщин именно машинка доставляла ей наибольшее удовольствие. Она подгоняла одежду Сельмы для сестер и для себя; многие вещи вышли из моды, но из некоторых она сшила блузки и юбки. Это лучше, чем хранить вещи в сундуках, согласилась Лавиния. По вечерам, сидя на голубом диване в гостиной, Каролина слышала их болтовню и смех. Голоса сестер действовали ей на нервы почти так же сильно, как стрекот швейной машинки, хуже, чем звук сверла над ухом; иногда ей казалось, что эту пытку подарила ей сама Сельма Кваранта, которая вернулась из мира иного с единственным желанием – вогнать иглу «Зингера» Каролине в голову.

<p>18</p><p>Конец света</p>

Лавиния свернула их матрасы в три больших рулона, перевязала толстой веревкой и снесла по лестнице один за другим. Она стащила их вниз, толкая по ступенькам, спеша, чтобы Патриция не успела опомниться. Сестра не сдвинулась ни на миллиметр с кровати, на которой сидела. Только сказала:

– Мне нужна всего минута.

Она сжимала в кулаке ручку ножа, лезвие которого было испачкано чужой кровью.

Маринелла сама собрала чемодан: зубные щетки, нижнее белье, по паре смен одежды для каждой, фотографии мамы и бабушки в рамках. Обо всем остальном можно позаботиться позже. Ей хотелось действовать быстро, но она старалась ничего не забыть. Лавиния даже не стала проверять, что Маринелла положила, просто доверилась младшей сестре. Она опустилась на колени перед Патрицией, которая словно бы находилась где-то в другом месте.

– Пора идти, Патри.

Но когда Лавиния попыталась отобрать у сестры нож, та встрепенулась.

– Это останется у меня.

Из-под кровати Патриция достала деревянную шкатулку с ножами бабушки Розы и положила окровавленный нож к остальным. Она встала, нетвердо держась на ногах, но твердо решив поскорее покинуть этот дом.

– Я спущусь вниз и гляну, приехал ли дядя Фернандо.

Маринелла понесла чемодан.

– Я сама справлюсь, мне не нужна помощь.

Если кто-то предлагал помочь, она начинала кричать, поэтому сестры отступились. Им нужно было за что-то ухватиться. Матрасы, ножи, чемоданы, фотографии. Лавиния накинула жакет; он был совершенно не к месту в этот теплый майский вечер, но что поделать, если она дрожала не переставая. Возможно, ее всегда будет знобить во время переездов.

3 декабря 1976 года, примерно семь месяцев назад, Лавинии Маравилье исполнилось двадцать четыре года, и она купила свои первые джинсы с широкими штанинами. Это были настоящие синие джинсы, и она носила их с ботильонами цвета шампанского, водолазкой и жакетом из верблюжьей шерсти. Начав работать, Лавиния каждый месяц, двадцать седьмого числа, брала десять тысяч лир из своей зарплаты и откладывала; раз в два месяца она покупала себе новую одежду вроде той, что видела на моделях в журналах Grand Hotel, Annabella, Vogue и Cosmopolitan. Она отмечала понравившиеся фасоны, загибая уголки глянцевых журнальных страниц. Иногда она приходила с журналом к Патриции и спрашивала, сможет ли та перешить по моде старые жакеты, рубашки или юбки, принадлежавшие ранее бабушке и матери. Патриции тяжело давалась перекройка старья, тем более что она не унаследовала терпеливость Сельмы, но она пыталась; все равно ей было нечего делать по вечерам, если она не проводила время с Козимо. Они уже давно начали меняться одеждой, и теперь, выходя за покупками, Патриция отмахивалась от продавцов, как от мух, потому что доверяла только мнению Лавинии. Она также прислушалась к ее совету сменить прическу; теперь Патриция стриглась коротко, как Росселла Фальк[39], и ей очень шло.